Считаю, что мне в жизни все же везет. Сумел же я убежать от неминуемого расстрела? От многих моих товарищей удача отвернулась, казалось бы, на самом взлете карьеры. Еще во время конфликта на КВЖД погиб Дима Знахарев. В Средней Азии в тридцатом году был убит Буренко, Гаранин был арестован в конце 1936 года, дальнейшая судьба его мне не известна. А когда в мае этого года в Москве взяли Щеглова, я понял, что всех, кто долгое время контактировал с ним, обязательно арестуют, и тогда решил бежать из страны. Ничуть не считаю себя виновным. Я честно служил своей Родине, но еще заранее, как бы предчувствуя такой исход, готовился в перемене мест и совсем не в Дальлаг[69].
В тридцать пятом году во время командировки в Китай – тогда меня послали присматривать за процессом передачи собственности КВЖД в руки марионеточного режима, я сумел продать более шестидесяти обработанных корней женьшеня с лесной плантации, доставшейся мне в наследство от Димы Знахарева. Корни, общим весом около четырех килограммов, приобрела одна солидная китайская фирма. Ограбили, конечно, за товар дали треть цены – десять тысяч долларов, но зато мне удалось через эту фирму достать паспорт французского подданного…
Пятого мая этого года по Дальневосточному управлению НКВД пронесся слух об аресте Щеглова. Щеглов – это величина! Многие сотрудники нашего управления работали под его началом, но не сделали выводов. В прошлом, тридцать седьмом году, сколько военных сами арестовывали? Схема простая: вначале брали заместителей и нескольких мелких сошек, выбивали показания, а затем гребли всех под метелку. Теперь как бараны и сами дожидаются такой же участи.
Я до сих пор помнил фразу, брошенную мне на прощание Станиславом Николаевичем Буренко: «Запомни, Костя, мы с тобой винтики государственной машины, которые со временем гнутся от усталости и подлежат безжалостной замене». Так вот я не желал быть безжалостно выброшенным на свалку и начал действовать. Как старший майор госбезопасности[70] и начальник одного из отделов управления, я имел ряд привилегий – свой дом на окраине Хабаровска и служебную машину, которую предпочитал водить сам. Чем и не преминул воспользоваться…
Глядя на заведующего моргом, тупо уставившегося в предъявленные корочки, я уж подумал, что он сам сейчас обратится в клиента собственной конторы.
– Виктор Ильич, я приехал не по вашу душу, – успокоил я доктора.
Ничего, оттаял вроде немного. Дурашка, вообразил, что старший майор самолично будет бегать за каждой «клистирной трубкой».
– Так вот я приехал к вам по делу особой государственной важности. Как вы понимаете, за разглашение тайны вас по головке не поглядят. Уяснили? Ну и хорошо. Мне необходимо без свидетелей осмотреть трупы, поступившие к вам за последние четыре дня. Если найду тот, который мне нужен, прошу погрузить его в мой автомобиль.
Подходящий под мои параметры хорошо промороженный труп нашелся. Двое санитаров завернули мертвеца в рогожку, и нимало не смущаясь, поломав ему ноги, засунули в мою «эмку». «Ладно, сойдет и такой», – подумал я, мчась на всех парах к своему дому. Через час я вышел со двора усадьбы в гражданской одежде и не торопясь пешком отправился на железнодорожный вокзал. Вслед от усадьбы на меня пахнуло гарью, я поежился и прибавил шагу…
Ровно через сутки я сидел в домике начальника заставы на гродековском участке границы.
Степан Кузьмич Бурмин, старый мой товарищ, расположился напротив на стуле, отчаянно дымя «козьей ножкой».
– Так, значит, и до тебя добрались? – горько спросил он.
– Да. Сам знаешь, как это у нас быстро делается.
– Значит, решился, – задумчиво произнес Кузьмич.
– Б…дь, я же не баран! Чтобы под нож самому голову подставлять! Ты же меня знаешь, я честно служил Родине. А она повернулась ко мне жопой! Что за люди? Соседа его ведут на бойню, а он радуется и думает, что сия участь его минует. Он же совсем не виноват! А осужденные еще имеют глупость писать письма на имя Сталина-Калинина, перед расстрелом клянясь в беззаветной любви Родине и правительству!
– Это наши люди, – с укоризной заметил Степан Кузьмич. – И многие действительно искренне до конца верят в чудо.
– Ладно, Кузьмич. Так ты меня проведешь на ту сторону?
– Проведу, – тяжело вздохнул старый товарищ. – Ты там не наследил? – спросил он, очевидно, спрашивая, не придут ли за мной следом из НКВД.
– Не придут, я уже умер – на пепелище моего дома следователей ожидает мой обгорелый труп.
Бурмин усмехнулся в рыжие усы:
– Ладно, сегодня ночью и выйдем. Через час стемнеет, ночи теперь короткие, так что надо торопиться…
Поезд тихо подходил к станции. На платформе прибывших ожидали японские патрули, проверяли документы. Проверили и у меня. Узнав во мне русского, японский офицер спросил, коверкая язык:
– Цель вашего прибытия в Тяньзинь?
Я внутренне усмехнулся: «Во всяком случае, работать на вас я не собираюсь», а вслух ответил:
– Путешественник, сейчас следую в Южную Америку, точнее, в Парагвай[71]. – Офицер удовлетворенно улыбнулся и вежливо отдал мне мой французский паспорт.
