День был адский и, сучара такая, никак не желал заканчиваться. Я уже охуел от всего происходящего, но оно все не переставало происходить. Люди казались мне чужими и незнакомыми, и я очень хотел, чтобы Антоша Герыч, наконец, пришел и помог мне их развлекать. Угар, конечно, но такая у меня была мысль. Я еще и обижался, мол, что ты меня здесь кинул, паскуда ты такая.
Но Антоша Герыч, я уверен, и сам был не рад. Не мог больше радоваться. Вот такая штука жизнь, и чего теперь?
В какой-то момент это все стало вообще уже невыносимым, меня тошнило от каждой секунды. Тогда я утащил Зою в сортир, по-совдеповски пахнущий хлоркой, и хорошенько ее отодрал. Трахались мы, как в последний раз. Ей тоже было очень нужно. Она зажимала себе рот рукой и подавалась мне навстречу, готова была на все, только бы ни о чем не думать. Я оставил на ней так много засосов, так много синяков, почти столько же, сколько произвел сегодня неудачных шуток, хотя, может, и больше. Я вгонял в нее до предела, так что она непроизвольно сжималась от боли. Мы так вцепились друг в друга, и теперь казалось невероятным, что мы когда-нибудь друг друга отпустим. Из крана с шипением вырывалась вода, я врубил ее на полную, чтобы заглушить Зоины отчаянные стоны.
Нам было очень плохо, оттого ебались мы как-то невероятно, нереально, болезненно хорошо, просто очень нуждались в грубом и быстром удовольствии, которое хоть как-то оправдало бы наше с ней рождение на свет. А так-то что толку, если все равно подохнем.
Потом я долго целовал ее, прижимался лбом к Зоиному лбу, гладил ее и обнимал, и она прижималась ко мне, мы с ней на какую-то секундочку снова врубились, как сделать райскую жизнь, с которой уже, на самом деле, расстались.
Внутренне я это отпустил. Понятно было, что "раньше" закончилось со смертью Антоши Герыча, и теперь в моих объятиях ерзала уже совсем другая Зоя.
Понятно было, что нам станет непросто. Но в те секунды у нас с ней была чистая любовь, как у животных, и мы забыли обо всем, и я водил кончиком носа по ее носу, посмеивался, а она улыбалась, и, казалось, что глаза у нее совсем не заплаканные, они даже снова искрились.
— Ну, что? — сказал я, поцеловав Зою в щеку. — Пойдем тусоваться?
Я отпустил ее, хотел помыть руки, но Зоя вдруг поймала меня за воротник и развернула к себе. Под задранной черной юбкой, на бедре, у нее было белесое пятно, впервые на моей памяти она первым делом не стерла его.
— Я люблю тебя, — сказала мне Зоя.
— И я тебя люблю. Но тусич-то не ждет. Пойдем, еще надо постные рожи позырить, а потом домой. Это все закончится скоро.
Зоя закусила губу до белизны обескровленной кожи. То, что она сказала, далось ей нелегко, потому что где-то в глубине души, ну, там, куда люди обычно скидывают лютые страхи и комплексы, мы уже знали, чем все кончится.
— Я хочу бросить.
— Чего?
— Ты знаешь, — сказала мне Зоя. — Я хочу бросить героин. Если я не брошу, я умру.
— А если бросишь, — сказал я легко. — Все равно умрешь. Какая в жопу разница?
Зоя посмотрела на меня серьезно, и я впервые уличил в ней тонкое, такое почти незаметное сходство с ее суровой матерью.
— Мы поговорим об этом дома, — быстро сказал я. — Лады?
Она кивнула, одернула юбку и вышла, так и не вытеревшись, а я остался стоять перед зеркалом в идиотской прострации, пялился на себя, умывался холодной водой и старался вспомнить, как это — думать без боли. В голове пылал каждый винтик, билась в висках взбесившаяся кровь. И чего мне хотелось? Мне хотелось вмазаться хорошенько.
Подумав, я снова запер дверь и проставился. Поговорить, это успеется и дома, без вопросов.
Стало хорошо и правильно, исчезли дурацкие, совершенно уебанские вопросы без ответа, и даже мысль о том, что Антоша умер, отдавала героиновой сладостью.
Не уверен, что Антоша Герыч умер счастливым, благодаря героину, но героин помог мне скрасить боль от потери.
Вечером Зоя расхаживала передо мной, заламывала руки и напоминала такую чеховскую барышню, на которую в обычной жизни была совсем не похожа.
Зоя плакала, но как-то тихонько. Она говорила, что ей страшно.
— Я не хочу умирать молодой. Мне всего девятнадцать!
— Ага, это все для Васи, старого пердуна, ему и эвтаназия уже показана.
Зоя взглянула на меня, резко так, и глаза ее запылали незнакомым мне огнем.
— Ты можешь побыть серьезным хоть минуту? Антоша умер.
— Антоша умер, — передразнил ее я. — Трудно не заметить, хотя Иннка справилась.
Зоя издала протяжный, почти животный вой и кинула в меня подушку. Потом она закричала:
— Я хочу жить! Жить! Жить! Идиот ты, Вася!
— А я не хочу жить! И что теперь?!
Я рявкнул это так быстро, что сам не вкурил в сказанное. Но слово не воробей, и все такое прочее.
Зоя замолчала на пару секунд, а потом сделала шаг ко мне.
— Но ты же хочешь, чтобы жила я?
Ответ пришел сразу, и он был "да", и только "да".
— Конечно, а ты думаешь?
Она схватила меня за руку.
— Тогда надо бросить. Надо это прекращать. Мы умрем, как умер Антоша.
Антошина смерть стала Зоиной навязчивой идеей, никак ее эта херня не отпускала, никуда она не девалась из ее головы даже после того, как мы зарыли Антошу.
