Зоя прижала руку ко лбу, словно проверяя температуру.
— Вася, это правда. Я умру, мы умрем! Я не хочу так же!
— Тебе просто надо успокоиться, — сказал я. — Это шок для всех нас, и все дела.
Зоя покрутила пальцем у виска.
— Успокоиться и продолжать снюхивать дохерища героина?! Ты это имеешь в виду?
— Я имею в виду, что надо взвесить все "за" и "против", — сказал я нарочито спокойно, и она заорала.
— "За"! Как ты думаешь, много тут "за"?!
— Ну, если удачно сложится, можно умереть! — сказал я, заржал еще так мерзко. Почему я был таким в тот вечер? У меня вышел адово паскудный день, я устал, плюс к тому, у меня был тайный страх, что вместе с героином из Зоиной жизни уйду и я. Строго говоря, вполне логично, не?
— Какой же ты, на самом деле, тупорылый, — сказала Зоя.
— Пошла ты на хуй, — сказал я, а потом обнял ее. — Ну, подожди. Давай успокоимся, пойдем в постель, поспим нормально, как белые, блин, люди. Да? А завтра утром, если ты все еще будешь этого хотеть, я поддержу любое твое решение. Любое. Можешь хоть в монахини постричься, я все равно тебя буду любить, понятно?
Она поглядела на меня олененочком таким.
— Правда? — спросила настороженно. Я поцеловал Зою в лоб, боясь ее спугнуть.
— Правда-правда. Пошли спать, моя ты печаль.
Обычно я говорил "моя ты радость", но сегодня и день был особый. Я и не рубил, что настолько прав. С тех пор Зоя и стала моей печалью.
Утром она разбудила меня рано, на рассвете. От серого света я не мог до конца проснуться, небо уже выцвело, но солнце еще не встало, и я вспомнил старые добрые времена, когда такое небо встречало меня на рынке. Еще, почему-то, вспомнил Люси. Лицо ее, ангельское, глазастое, совершенно прекрасное, встало перед моим, так сказать, мысленным взором, и Люси была как настоящая, вот-вот заговорит.
До этой ночи я не спал хер знает сколько и вообще был хуевый, так что, конечно, не обрадовался новому дню.
— Как же заебало меня все, — пробормотал я. Зоя сказала:
— Васенька, Васенька, милый.
Ну, чем меня всегда можно впечатлить, так это лаской.
Зоя выглядела очень бодрой, веселой, исчезла вдруг героиновая серость ее кожи, она казалась мне почти незнакомой девушкой. Меня вдруг переклинило, что это наша с ней первая ночь вместе, и что все остальное — сон, знак не давать ей героин.
— Я не буду, — сказал я. — И не проси. Никакого тебе героина.
Зоя моргнула, ресницы ее взметнулись и опустились — такое себе крошечное, смущенное согласие, еще даже в слова не обернутое.
Ну какой сон? Антоша Герыч умер — это правда, и я давно уже конченный нарколыга, и девочка моя только что в вену не ставится, а так — сама хороша, снюхивает сколько умещается.
Все проебано уже.
Из-под корки серого неба начала проникать солнечная, еще такая слабая и нелепая краснота солнца.
— Я хуею, — сказал я. — Нельзя было меня разбудить еще пораньше?
Зоя смотрела на меня с легкой улыбкой, с облегчением, и я все понял. Приподнялся на кровати и только тут заметил, что она одета.
— Не могла заснуть, — сказала мне Зоя. По ней этого никак нельзя было сказать. Она выглядела красивой и здоровой, куда красивее и здоровее, чем в последние месяцы. Вот что с человеком делает надежда, даже странно, что так.
— Я расскажу все родителям. А потом я поеду в рехаб. Не в России. Почти точно.
Я смотрел на нее. То, что она лепила, никак не укладывалось у меня в голове. Почесал макушку.
— Ага, — сказал я. — То есть, адью, Василий?
— В смысле "адью"? — взвилась Зоя. — Я ничего им про тебя не скажу.
— А они дураки, конечно. Долбоебы же. Хорошо это, когда родители долбоебы.
— Ну, доказательств у них не будет. И это неважно. Мы с тобой, если надо, будем встречаться тайно. Ничего не изменится, просто я слезу.
Она частила, ей самой ужасно хотелось во все это верить, но мы с героином были для нее два сапога пара.
— Я вернусь, Васенька. Я просто не хочу умирать. Я боюсь умирать.
Это херово, когда человек боится умереть. Ну, не знаю, все равно, что бояться дождя, например, или зимы.
Я все чесал башку и нихерашеньки не понимал, такая пустота всюду. Я вспомнил Антошу Герыча, с его восточными концепциями, и понял, что Антоша Герыч новый день не встречает. Его в этот день уже не существует. Смешно оно, конечно, как мир продолжает вращаться без нас. Что нужна за смерть, чтобы остановить движение всей планеты? Ну, разве что смерть самого солнца, а остальное — все хуйня.
Я смотрел на Зою и думал, что выбирать мне нужно между ее любовью и своей любовью. Если я хотел сохранить ее любовь, такую теплую, радостную и ласковую, такую влажную, тесную и жаркую, как Зоя внутри, мне нужно было убить свою любовь к ней. Позволить ей нюхать вволю, а потом научить ее вмазываться по-настоящему. Быть с ней, пока смерть не разлучит нас, что может быть лучше?
Еще можно было выбрать свою любовь и отпустить ее сейчас и навсегда. Когда-то я спустил с лестницы двух ханочковых студентов, и я все еще знал, в глубине души, что так правильно.
Надо отпускать.
