Вел я себя, как последняя паскуда. А все потому, что мне было больно за Ленчика, и за них, и за друга моего Антошу Герыча и, в конце концов, за себя. Я знал, какая нас всех тут ждет концовка. Ленчик просто отмучился раньше.
Антоша сказал:
— Так, ребят, я объясню все сейчас.
И начал затирать какую-то чушь про душу, а пацанята-то испуганные, все переглядываются.
— То есть, как умер? — спросил Толя, уже не веселый.
— Ну, вот так, — сказал Антоша Герыч. — Это бывает. Он бы и без ханки долго не прожил. Наследственность, видать, такая.
Ребятки к таким трагедиям еще не приучились. Но это ничего. Его пример другим наука.
Я встал, шатаясь, потом сказал:
— Так, все, мне надоело, ну что за цирк?
В дверях снова нарисовался Олежка, но я и на него наорал:
— Пошел на гноище, откуда вылез! Быстро!
Олежку тут же хуем-то и смело. А студентиков Толю и Игоря, двух из трех, я взял за шкирку и спустил с лестницы. Они в таком раздербаненном душевном состоянии были, что едва трепыхались.
— И чтоб я вас, суки, здесь больше не видел, поняли?! Физтех, бля! Еще раз увижу, прирежу, как свиней!
Я хотел их хорошенько напугать, хотел, чтобы у них охота отбилась на всю жизнь, чтоб они все поняли про себя и про друга своего. Больше всего на свете я этого хотел, когда двух растерянных молодых пацанов с лестницы спускал.
Антоша Герыч мне сказал:
— Строгий ты какой.
— Зато справедливый.
Я сел за стол покурить. Вроде бы проблема была решена. Тело увезли, со студентиками объяснился, чего горевать, но на душе было погано, словно кошки нассали. Вот, кстати, о кошках, ко мне пришел Горби, потерся ласково о мои коленки.
— Что? — спросил я. — На больное место мне хочешь лечь?
Но Горби просто хотел, чтобы его погладили. Я, кстати, тоже. Поэтому и позвонил Люси. Конечно, я представлял себе, каких звездюлей огребу от моей девушки с ночного неба. Прям очень даже я себе все представлял. И все-таки почему-то меня потянуло не просто поговорить с ней, а рассказать ей всю правду. Вот как есть, безо всяких там.
Я хотел, чтобы она меня услышала. Чтобы поняла. Нет, не пожалела, а просто, ну, поговорила со мной, что ли.
Глупости это все, конечно, учитывая, что я пропал без вести больше, чем неделю назад. Она меня, небось, и схоронила уже.
Трубку взяла Ксюха, ее тупая подружайка. И сразу как начала:
— Вася?! Да тебя тут обыскались!
— Серьезно?! — спросил я нарочито истерично, ей в тон. — И что, нашли?!
— Ты дебил, — заключила Ксюха и добавила:
— Люси в ванной.
— А я подожду. Мне спешить некуда.
Что было, конечно, не совсем правдой, учитывая, что мне еще пришлось проставить ненасытного Олежку. Я сказал Антоше:
— За дверью, если что, последишь?
— Не па де проблем, — ответил он то ли на французском, то ли нет.
В общем, когда Люси подошла к телефону, я вдруг понял, что понятия не имею, что ей такого говорить. В том смысле, что мы с ней вдруг оказались в разных частях Вселенной, откуда друг до друга было никак не докричаться.
Ну, чего я такой пропал, как лохушку ее кинул? Так стыдно стало. Ну, не настолько, насколько перед Ленчиком, конечно.
— Вася! Где ты был?! Что случилось?! Ты вообще в порядке?! Откуда ты звонишь?!
Она и еще что-то спрашивала, снова и снова, поток ее слов громыхал надо мной, как водопад.
— Привет, — сказал я.
— Что?! Да, привет, конечно, Господи, я чуть с ума не сошла!
Ее тревожный, звенящий голос вдруг сорвался в какую-то такую девчачью нежность, что я чуть не разрыдался, как баба. Мне так хотелось, чтобы она меня пожалела. Но что отвечать на ее вопросы, я даже не представлял.
— Я очень скучал.
— Вася, я тоже! Так что случилось?
Господи Боже мой, подумал я, не могла бы ты заткнуться и просто дышать в трубку, я так тебя люблю.
А сказал:
— А. Ну, в общем. Мне квартиру дали.
— Что?!
Антоша захохотал.
— Кто там с тобой, Вася?
— Да так, — сказал я. — Друган.
— Что значит "дали квартиру"?
Тут я понял, что спизданул вообще. Лютую, невероятную чушь. Сколько я мог ей врать вообще, тем более так по-тупому? Короче, у меня вдруг стало такое состояние, словно я могу ей все на свете рассказать. Я подумал, что врал ей, придумывал про себя разные вещи, что не говорил ей, чем я занимаюсь, на чем сижу, и на этом всем каши не сваришь. Как бы надо к ней подойти с раскрытыми ладонями, показать себя. Я это умел, не вопрос, с Антошей Герычем вот, или с Валентиной, но Люси-то, она была другая, про другое. И мы были так непохожи.
— Я хочу поговорить, — сказал я. — Ты можешь приехать?
— Серьезно поговорить? — спросила она настороженно.
— Ну не, не особо. Буду шутить, обещаю.
Она тихонько засмеялась, но издалека, сквозь разделяющую нас пелену телефонного шума, мне показалось, что она всхлипнула. Мне стало так жалко мою бедную Люси в небе с бриллиантами. Но я знал, что можно только одно из двух: жалеть ее или любить. Что как-то совместить не получится, ну, у меня. У нормальных людей, наверное, это выходит само собой.
