Но я этого не любил. Не потому, что мне было жалко чужих денег, а скорее уж жалко было труда вышивальщиков ковров и рисовальщиков картин. Эти люди, они же создавали свои произведения искусства (даже похожие на сопли) с любовью, чтобы вещи жили и после них. И классовые дрязги им были абсолютно по боку, они делали вещь, которой все равно, богатый человек или бедный, хороший или плохой. И поэтому вещи было жалко, как живых людей. А может уже и больше, чем живых людей. Что с ним станется, с живым человеком, если его убьют? В лучшем случае у него вечная душа, а в худшем, ну, исчезнет, пропадет без следа. Так в него труда не вложено, дурное дело не хитрое, таких производить легко и даже приятно. А вот над ковром персидским и ослепнуть недолго, пока ты его вышиваешь.
Я реально так думал и не нравился себе в этот момент, даже казался незнакомым, как будто мы со мной случайно в автобусе пересеклись, разговорились и не пришлись друг другу по вкусу. А ехать еще долго и выходить нам на одной остановке. Ну, такое себе.
А над Антошей Герычем только смеялись, мол, какой он неловкий чувак. Они даже не догадывались, что он всю неделю мечтает поехать куда-нибудь на выходные и что-нибудь классное и дорогое уничтожить. Кайф был у него, хотя он и утверждал, что у любой вещи есть эгрегор.
— Что такое эгрегор? — спросил как-то я.
— Ну, — сказал мне Антоша Герыч. — Это ментальный конденсат.
— Ой, да пошел ты на хуй, — сказал я.
— Ну, как бы душа, — добавил Антоша. — Так что, разломать вещь — это тоже немножко убить. Но это нормально. Мы по земле ходим, ей больно. Все в мире живое и доставляет всему страдания. Так уж оно устроено.
— Какая-то скотская база под членовредительство, — сказал я, а Антоша Герыч пожал плечами и залил в себя побольше винчика.
— Вот смотри, — сказал он. — Ты продаешь героин. Героин убивает. И ты это знаешь, как бы ни пытался себя обмануть. Ты причиняешь страдания, но ты делаешь это, чтобы жить, и чтобы жить заебато. Понял?
Я отмахнулся.
— Ну да, но так то же я. Я хуевый, а просто человек?
— А просто человек чихнет как-нибудь в метро и заразит старушку гриппом. И она умрет, а он никогда не узнает. Просто человек ходит по земле с букашками, даже если мясо не ест. Просто человек людям ноги отдавливает в переполненном автобусе. Он пролезает вперед кого-то в институт, получает повышение на работе, которое могло достаться еще кому-нибудь. Мир состоит из насилия. Ну, такая вот у него природа, и с этим совершенно никак нельзя поспорить. Ничего нельзя поделать.
— А вообще-то можно, — сказал я.
— Ну?
— Умереть. И все, даже кислород чужой не потребляешь.
Антоша Герыч вскинул тонкий палец пианиста.
— Да ты же прав! Да, это всегда можно. Но жизнь построена на том, что мы не хотим умирать. Насилие — суть жизни, а не смерти. Насилие — это про жизнь, смерть это про то, что ты, наконец, никому не мешаешь. А все почему-то думают наоборот.
Я был удолбанный, поэтому пожал плечами. Что Антоша Герыч мелет, я слабо понимал.
— Не знаю, — сказал я. — А по мне, так это очень хорошая идея — когда-нибудь умереть.
— Вот, к примеру, о тебе. Ты депрессивный такой, но в то же время все в тебе на самом-то деле хочет жить, поэтому ты доставляешь много проблем. Как бы твоя душа чувствует, что ей угрожает опасность, и поэтому она начинает барахтаться, она в истерике, она хочет всего и сразу, потому что знает, что погибнет. Отсюда в тебе столько витальности — ты хочешь умереть. И через нее ты стремишься к саморазрушению.
— Психолог, бля. Бесишь меня.
— А ты меня побей, — предложил Антоша Герыч. — Живые существа, они такие.
— Достал уже, не умничай.
Дело было на какой-то вечеринке в загородном доме. Прямо передо мной, помню, болтали маятником антикварные часы, их медные украшения с золочением, как сказала Зоя, были исполнены красиво и точно — легонькие на вид, острые завитки. Это все гипнотизировало.
В комнате пахло чистыми простынями и подмосковной ночью, она напоминала гостиничный номер, не только тем, что одна из дверей вела в ванную, не только аккуратно, профессионально заправленными кроватями, но и каким-то тайным, беспросветным одиночеством никому по-настоящему не нужного жилища. Это было и про весь дом или, как модно было говорить, коттедж.
