С первого этажа к нам сюда все еще доносилась музычка. Приглушенная долгой дорогой до нас, она уже была неопределимой, совсем незнакомой. Рядом со мной на нерасправленной кровати спала Зоя, собственно, а я гладил ее по волосам. Антоша Герыч смешно сидел в глубоком кресле, за дверью ванной шумела вода, это мылась Инна. Вечер был классным, заводным, музыка громкой, еда вкусной, герыч, ну это уже часть, за которую был ответственен лично я, первосортным, компания славной, ну и вообще все шло отлично, поотвисали, повалялись, поговорили даже душевно. Короче, ну совсем, казалось бы, райская жизнь. Тогда люди уже начали понимать, что героин располагает не только к тому, чтобы переносить непереносимое, атмосферу ночных клубов, то есть, но и к тому, чтобы лениво, под музычку поваляться на мягком ковре. Так что, на такие вечеринки меня звали довольно часто, и программа их была проста: сначала дикий угар, предшествующий вмазке, потом само священнодействие, и уже затем все довольные и лежат, кто-то спит, кто-то болтает, кто-то блюет, не без греха. Я это называл "Дом Отдыха".
— Поехали, — говорю. — В Дом Отдыха.
И Антоша сразу все понимал. Он такие пати любил не только за жратву деликатесную, но и вообще, за атмосферу. Языком почесать ему нравилось.
И вот Зоя уснула, и я ее на руках отнес в комнату, и там мы с Антошей и засели, потом пришла Инна, доза у нее уже почти перегорела, и она, недовольная, сразу пошла мыться.
А мы болтали об этом обо всем в комнате с антикварными часами и чистыми, словно гостиничными простынями. На тумбочке, помню еще, стояла фигурка солдатика, шахматная, вроде бы. Это, наверное, была такая пешка, художественно исполненная. Уж не знаю, как она тут оказалась, но я вертел ее в руках. В полупустой комнате эта штука стала знаком чего-то, но я не мог этот знак считать. В армию, что ли, заберут? Так у меня отвод. Непонятно, короче, но почему-то я был уверен, что знак может быть только хорошим. Из-за героина, наверное, он еще держал.
Я сказал:
— Слушай, ну в целом-то, я думаю, что ты неправ. Если бы все было устроено именно так, то зачем оно тогда вообще? Тогда все как-то бессмысленно. Как в банке с пауками. И нет и не может быть тогда любви, там, и всего такого.
— А я прав, — сказал Антоша Герыч, уставившись на меня своими зелеными глазами, зрачки у него были сжаты в точки, как будто он стоял перед ярким, невыносимым светом, перед самим солнцем.
У Зои была как-то красивая-красивая мысль. Она сказала, игриво прильнув ко мне, прямо на ухо:
— Зрачки становятся точками, потому что это — свет. Свет, который ты видишь. Который из тебя высвобождается. Божественный свет.
— Если в тебя вселился Антоша, — сказал я. — Целоваться не будем.
Она только засмеялась, а сейчас она спала, и я думал, что Зоя была права. Это свет, и он высвобождается. Может, он даже божественный, почему нет-то? Просто каждому человеку его отпущено определенное количество. Героин его высвобождает, и получается ослепительная вспышка, но однажды свет просто заканчивается, заканчивается возможность быть счастливым, сама способность к этому.
Человек же не всегда счастлив, он просто не может быть всегда счастливым, его на это не хватит при всем желании.
Я об этом подумал, да. Но подумал тоже без грусти, без досады. Ну, если так, то я хоть загребу побольше радости, побольше счастья, побольше света и постою перед ним. А то мало ли, сколько мне там отпущено. Ничего меня не волновало, нет, и я не тосковал, но, думаю, если б я был трезвым, то очень мне стало бы печально.
Я попытался устроиться поудобнее, но Зоя не выпустила мою руку, она прижимала ее к себе, как игрушку, губами дотрагивалась до ладони, и ее дыхание шло по моей линии жизни. Тогда до меня дошло.
— Хочу на ней жениться, — сказал я.
Из ванной вышла Инна, она не потрудилась нацепить на себя ничего, кроме трусов, сиськи прикрывала ладонями, пока высматривала свое платье.
— Жениться? — спросила она, обходя Антошу. — Антоха, ты платье не видел?
— Не знаю, где оно, — сказал Антоша невозмутимо, хотя сам же его и спрятал.
— Где оно вообще может быть?
— А он его в Шамбалу закинул, — сказал я. — Ты ж его знаешь.
— Ой, иди ты.
Инна подтянула стул, дав мне отличную возможность полюбоваться ее грудью, забралась на него и заглянула на шкаф.
— Богатые люди, а пылищи-то сколько, — сказала Инна совершенно обычным тоном и какими-то вообще не своими словами. И я вдруг понял, что у этой супермистической ультранационалистической шизотелки тоже есть мама, которая ругается на грязь в доме.
Инна достала платье, встряхнула его, и комочки пыли пропутешествовали вниз большими снежинками.
— С тем, чтобы жениться на ней, у тебя будут проблемы, — сказала Инна. Антоша тихонько засмеялся, и я попытался дотянуться до него ногой и хорошенько пнуть, но не смог — было страшно потревожить Зою.
— У вас с ней проблема в том, что, — сказала Инна, натягивая длинное зеленое платье. — Вы совсем разные кармы отрабатываете. Явно. То есть, твоя судьба и ее судьба настолько разные, потому что программы разные. Вы разное в этот мир пришли делать.
