Уже поставив ногу на первую ступеньку, Курт вдруг услышал за спиной смех — знакомый, благодушный и снисходительный — и рывком развернулся. Пивовар стоял в противоположной оконечности коридора, и собирающийся дым стелился над его головой, делая его похожим на демона, явившегося из преисподней. С лестницы за его спиной прорывались отсветы разгорающегося внизу пожара, что еще более усиливало сходство…
— Не просто въедливый и цепкий, но еще и смекалистый, — крикнул тот, неспешно двигаясь навстречу, заложив руки за спину. — Освободился, кто бы мог подумать… Нет, действительно, хороший получился бы следователь.
— Ты поджег замок? — отозвался Курт, так же медленно сделав несколько шагов к нему, и, не дожидаясь ответа, спросил: — Зачем?
Каспар вздохнул, пожав плечами, продолжая все так же неторопливо приближаться; когда между собеседниками осталось шагов пятнадцать, оба остановились.
— Грязная получилась работа, — пояснил пивовар. — Не по плану. А огонь, майстер инквизитор, скрывает все недочеты, все пороки и изъяны. Огонь очистит все.
— Где Бруно?
Тот засмеялся, качнув головой, как показалось Курту, удивленно.
— Нет, в самом деле, ты меня поражаешь, парень. Он ударил тебя в спину в буквальном смысле, он предал твое доверие, передал в руки противника… Тебе ли беспокоиться о нем? Но если интересно — скажу. Ты сегодня заслуживаешь узнать ответы на все вопросы… Удрал твой приятель. То ли ты его разжалобил, то ли совесть невовремя проснулась, а может, и заподозрил что…
— Например, то, что ты хочешь его подставить под мое убийство?
— Сообразил, а? — так польщенно, словно речь шла о нем самом, воскликнул пивовар. — Быстро. Тебя надо просто вовремя стимулировать, и ты начинаешь выдавать неплохие результаты…
— Что это значит, — оборвал его Курт, — что я имею право на ответы?
— Сегодня ты умрешь, — все с той же улыбкой снова передернул плечами Каспар. — Неужто не понятно?
— В самом деле? — усмехнулся он, не отрывая взгляда от заложенных за спину рук пивовара, и постарался придать голосу твердости. — Ты арестован.
Тот засмеялся — откровенно и громко, и смех разнесся под дымными сводами, похожий на крик.
— Смешно, — кивнул Каспар. — Нет, правда, я оценил юмор. Я арестован… Кем, дружок? Уж не тобой ли?
— Время шуток прошло. Да, мной.
— Ну, что ж, — посерьезнел тот, и взгляд его стал пристальным, жестким. — Тогда подойди и возьми.
Подойти… Оба они знали, что господин следователь беспомощен и обречен. Однако Курт понимал, что продолжать стоять, как стоял, глупо, особенно после столь категоричного требования; сделав над собой усилие, он шагнул вперед и вдруг услышал:
— Стоять.
Он застыл на месте, удивляясь своей покорности; попытался сделать еще шаг — и не смог. Каспар стоял напротив, глядя все так же пристально, чуть исподлобья, и Курт почувствовал, как идущая кругом голова словно бы начинает жить сама по себе, своей, отдельной от тела жизнью, со своими мыслями и желаниями. В голове билась мысль о том, что надо идти вперед, хотя бы попытаться сделать хоть что-то, добраться до человека напротив, а потом — до кинжала в сапоге; а тело — тело послушно продолжало стоять на месте, не шевелясь и почти ничего не чувствуя, даже боль в обожженных руках куда-то ушла и словно бы забылась…
— Надо же, получается, — голос Каспара звучал довольно, почти радостно. — Подними руку.
Рука поднялась сама — по крайней мере, он не желал исполнять столь никчемное и пустое распоряжение; пивовар одобрительно кивнул самому себе и пояснил, как доброму знакомому:
— Я-то уж думал, ты вовсе непробиваем; а получается!.. — его лицо вновь стало серьезным, и он тяжело выдохнул, убрав одну руку из-за спины и отерев лоб ладонью. Курт ощутил, как оцепенение уходит, постепенно возвращая его к реальности; он пошатнулся, чувствуя себя опустошенным, разоренным, как взятый город… — Однако, — как сквозь воду донесся до него голос Каспара, — это сильно утомляет. Так оно будет надежнее.
И снова Курт успел лишь увидеть вторую руку, выброшенную из-за спины, снова не успел сделать ничего — то ли усталость достигла своего последнего рубежа, то ли еще не ушло то ощущение раздвоенности, бесконтрольности над собственным телом; с четырехзарядного арбалета, и впрямь игрушечно крохотного, сорвалась серебристо сверкнувшая стрелка чуть длиннее ладони, и в бедре вспыхнула боль, отозвавшись во всем теле до самой макушки.
Курт, вскрикнув, упал на колени, схватившись ладонями за рану; в голове в один миг прояснело, однако теперь это утешало мало. Боль все разгоралась, и он никак не мог заставить себя подняться, а при попытке выдернуть стрелку разжимались испачканные в крови и без того непослушные пальцы, соскальзывая с гладкой стальной поверхности. Каспар медленно приблизился и сочувственно произнес:
— Не вырвешь, не старайся. Это ведь нервный узел — потому ты и не можешь встать, а как следует рвануть слишком больно. Кишка тонка…
