— Все верно. Последнее: остановиться ты можешь, чтобы перевести дух; мне не надо, чтобы ты переломал ноги коню или себе. Когда выполнишь поручение, ты волен отправляться по своим делам, но — что?
— Молчать.
— Молодец, — повторил Курт, одарив парня улыбкой и хлопком по плечу; тот снова вспыхнул пятнами и вздернул голову. — Свободен.
Пауль развернулся к коню, вскарабкался в седло, от волнения не сразу попав в стремя, и устремился с места в галоп, позабыв проститься с майстером инквизитором.
Курт улыбнулся, глядя, с какой стремительностью уносится прочь облако пыли, и тут же вздохнул. Не свернул бы себе шею, в самом деле…
Но — нет; через четверть часа, может, половину раж пройдет. Рвение и осознание значимости доверенной ему миссии останется, но горячность выветрится; вскоре конь заартачится идти галопом, и придется перевестись на рысь, а часа через четыре, много — пять, парень поймет, что и ему необходимо передохнуть. Если остановка будет всего одна, не более часу, то он вполне поспеет в Штутгарт к вечеру, причем не самому позднему. Далее все зависит от степени доступности запрошенной Куртом информации; он уповал на то, что до времени встречи, назначенной через два дня, не считая этого, ее получить все же успеют.
Когда Курт добрался до Таннендорфа, было уже за полдень, однако он потратил время на то, чтобы отыскать спуск к реке — после его восьмичасового путешествия по полям под все сильнее припекающим солнцем сапоги были целиком в травяной крошке и пыли, а он сам, казалось, пропитался и этой пылью, и солнцем насквозь. За час высох и он сам, и одежда; к реке, слава Богу, никто за это время не пришел — уже одеваясь, Курт вдруг подумал, в каком во всех значениях неловком положении застукали бы тогда майстера инквизитора…
К трактиру он шагал уже напрямую, самым кратким путем, теперь не таясь за задними дворами; во-первых, те, кому он попался на глаза утром, и без того раззвонили по всем своим знакомым, что видели его уходящим спозаранок неведомо куда, а во-вторых — слишком умаялся и проголодался, и хотелось добраться до места поскорее. Деревня уже вступила в разгар дня, и нельзя было десяти шагов пройти без того, чтобы не попасть в чье-то внимание на улице либо же в их дворах, огражденных заборами, сквозь которые каждый желающий мог видеть все, происходящее вовне; теперь с Куртом здоровались, причем здоровался каждый. Поначалу он отвечал — односложно и без эмоций, но после это стало раздражать, и он лишь нервно дергал углом рта в ответ на очередное «доброго дня, майстер Гессе». На другую сторону улицы никто не переходил, скрывая взгляд; однако под конец своего пути до трактира Курт почти уже начал желать этого, лишь бы не видеть услужливо-напряженных физиономий, кривящихся в улыбке фальшивого радушия.
В самом трактире было не более людно, чем вчера, что немало Курта порадовало; он увидел все тех же четверых, которых, кроме Бруно, наблюдал здесь в день своего прибытия — все четверо, увидев его, привстали, нестройным хором желая доброго дня и здоровья. Толстяк Карл явился тут же, вероятно, услышав их. Курту вдруг пришло на ум, что, может, именно он и велел крестьянам здороваться погромче, дабы подать ему сигнал о возвращении высокого гостя.
— Вы так рано исчезли, майстер Гессе, — запричитал трактирщик, напомнив собой не то оставленную поутру девицу, вдруг проснувшуюся в одиночестве, когда засыпала в компании, не то плакальщицу на похоронах. — Я так и не успел спросить вас, что вы предпочитали бы к столу; ведь в чем-то прав этот подлец Бруно — здесь редко готовят, некому готовить…
А я не хотел оставаться у отца Андреаса, с тоской подумалось Курту.
— Мне все равно, — отозвался он, оборвав поток речей трактирщика.
— То есть как же… — оторопело и как-то даже обиженно пробормотал тот. — То есть, разве может быть… Ведь из готового сию минуту только колбасы и копчености, а…
— Я сказал — мне все равно, — повысил голос Курт, усаживаясь туда же, где сидел вчера. — Я не привередлив. Главное — быстрее. И подготовь моего жеребца.
Карл исчез, продолжая на ходу бормотать укоризны; Курт уставился в стол перед собой, опустив на ладони голову и глядя в стол. Оттого, что проснулся сегодня так рано, от долгой ходьбы устал, и уже клонило в сон; сегодня были планы допросить капитана баронской стражи, но вопросы, которые надо будет задать ему, в мозгу не складывались никак. Когда, продумывая то, что следует спросить, Курт добирался в своих мыслях до четвертого вопроса, он забывал первый. Может быть, лучше их записать…
— Вот, что уж есть, — возник рядом Карл, устанавливая перед постояльцем цыпленка с гречневой кашей и морковью. — Уж не недовольствуйте, если что не так, я ведь…
— Свободен, — оборвал его Курт, берясь за вилку, и Карл благоразумно умолк, снова испарившись.
Цыпленка с рассыпчатой, чуть сладковатой от морковки кашей непривередливый майстер Гессе уговорил целиком — четверти часу не прошло; блюдо это, похоже, трактирщиком было приготовлено для себя с сыном, но угрызений совести Курт по этому поводу не испытывал.
