Ступеньки оказались разной ширины и находились на разной высоте; спотыкаясь, Курт воображал себе, как открывается потайная дверь, ведущая в проход на очередном витке, его сопровождающие делают шаг, и он остается на лестнице в одиночестве, а напротив, бездыханный, холодный, быстрый, как сама смерть…
Лестница кончилась внезапно, выведя в очередной коридор, на этот раз освещенный, хотя и скудно, тремя факелами; два из них горели по обе стороны двери, у которой сидел, привалившись к стене, солдат немногим моложе капитана Мейфарта; увидя вошедших, он поднялся, вытянувшись, и воззрился на Курта с настороженным ожиданием.
— Впусти нас, Вольф, — велел барон обреченно; солдат не пошевелился, продолжая смотреть на гостя, и спросил еле слышно:
— Господин барон, неужели?.. Ведь он…
— Инквизитор, я знаю. Отопри дверь, немедленно.
Тот еще мгновение стоял недвижно, то ли порываясь сказать еще что-то, возразить, заспорить, то ли просто оттягивая тот момент, когда придется сделать то, чего делать не хотелось, и, наконец, сняв с пояса такой же огромный, древний ключ, каким барон отпирал дверь на лестницу, решительно повернул его в скважине.
— Вот то, что вы хотели видеть, — сказал фон Курценхальм чуть слышно и указал в раскрывшийся проход, озаренный изнутри неверным светом — не то светильника, не то свечи. — Проходите. Не беспокойтесь, сейчас он смирный.
Курт медленно приблизился к двери, стараясь увидеть то, что скрывалось за тяжелой створкой; все трое смотрели на него с ожиданием, и чтобы после своей заминки на лестнице не выглядеть полнейшим трусом, он, мимовольно задержав дыхание, переступил порог одним широким шагом.
Он не увидел гроба, окруженного свечами, открытого ли, накрытого ли крышкой; не было тяжкого холодного воздуха, пропитанного пылью, и тот, кого он ждал увидеть впавшим в дневную спячку, сидел на убранной постели, подогнув под себя ноги, и читал книгу в кожаном переплете, положив ее себе на колени и близко склонившись к свече.
Барон и Мейфарт вошли следом, закрыв дверь за собою и оставив старого Вольфа в коридоре; мельком бросив взгляд на то, как фон Курценхальм поворачивает в замке ключ, Курт снова посмотрел на того, кто все так же сидел с книгой, даже не повернув в их сторону головы.
Возраст он определить затруднился — с одинаковой вероятностью возможно было дать ему и шестнадцать, и двадцать; лицо было тонким, белым, почти прозрачным, и свет огня, казалось, отражался от него. Однако того, о чем доводилось слышать прежде, не было — не было выражения бесстрастности на этом лице, о котором упоминалось обыкновенно, на этом лице была заинтересованность прочитанным, настолько почти детское переживание эмоции, что от этого стало не по себе.
— Альберт, — тихо позвал барон, подойдя к его постели, осторожно тронул за плечо. — Альберт, посмотри на меня.
Тот оторвался от книги не сразу, медленно приподняв голову и посмотрев на фон Курценхальма отсутствующе; тот наклонился ближе, указав на Курта одним взглядом.
— Этот человек хочет поговорить с тобой. Хорошо?
— Хорошо, папа.
Этот голос он едва расслышал; барон выпрямился, встретившись глазами с Куртом, и кивнул:
— Вы можете говорить с ним. Сейчас он спокоен и сделает все, что вы скажете.
Он заставил себя сдвинуться с места, хотя подходить к Альберту фон Курценхальму не было ни малейшего желания; однако мысль, постепенно доходящая до его сознания, требовала подтверждения. Остановившись рядом с ним, снова погрузившимся в чтение, Курт протянул руку, невольно задержав ее, все не решаясь прикоснуться; наконец, собрав все силы, тронул кончиками пальцев тонкое запястье, так и не сумев принудить себя коснуться шеи, поблизости от его зубов.
Запястье было теплым. И биение пульса ощутилось совершенно четко.
— Альберт? — не сумев удержать облегченного вздоха, позвал он; тот остался сидеть неподвижно, по-прежнему уставившись в книгу, и Курт наклонился, заглянув ему в глаза. Зрачки были темными, а радужка — светло-серой, узкой от темноты.
Нервно сглотнув, все еще не уверившись сполна, Курт проверил последнее, что еще оставалось; медленно, видя, как позорно подрагивает рука, приблизил ладонь к бледным губам, замерев так на несколько мгновений, достаточных, чтобы уловить размеренное, спокойное дыхание.
Итак, что бы здесь ни происходило, Альберт фон Курценхальм был жив, хоть, скорее всего, и не совсем здоров.
— Мне так и не смогли сказать, что с ним, — тоскливо прошептал барон за его спиной.
— Альберт, — снова позвал Курт, присев перед ним на корточки и заглянув в лицо. — Посмотри на меня. Что ты читаешь?
— «Правдивая история о лондонском стриге в Париже», — неохотно отрываясь от страниц, откликнулся тот и вздохнул. — Крайне печальная история.
— Почему?
— Откуда такой вопрос? В итоге данной истории стриг был схвачен, — словно бы удивленный недогадливостью собеседника, пояснил тот. — Однако же я утверждаю, что укус подобного существа не приводит к образованию его подобия.
