— И услышал бы со двора замка, ежели бы вы говорили чуть громче обыкновенного, майстер инквизитор, поверьте мне, — кивнул фон Курценхальм. — Мой сын… не в себе; да, но тому виною его болезнь. С самого детства он не переносит громких звуков, резких запахов, вкусов, которые не пресны… Он не выносит яркого света, а от света солнечного покрывается ожогами, словно смерд, оставленный у столба в солнцепек! — старик уронил лицо в ладони, сдавив пальцами виски. — Я устал. Это гнусно, так говорить о собственном ребенке, но я устал. Я сам едва ли не схожу с ума от всего этого, от темноты, от тишины, от безлюдья, от него самого!
— А книжки поумнее вы не могли ему достать? — не сдержался Курт.
— Да, — сокрушенно кивнул барон, — это было моей ошибкой… Но поймите, я лишь научил сына читать — разве в этом я мог увидеть что-то дурное? Для ребенка, вечно запертого в каменном мешке, надо же было иметь что-либо, дабы скоротать время! Он ведь был спокойным, тихим мальчиком, он все понимал, а потом, когда он попал в библиотеку… Ему подвернулась книга о стриге, и он словно лишился рассудка. Он решил, что это — о нем; ведь все так точно сходилось…
— Почему вы сказали всем, что сын ваш умер?
— Он стал… нервным…
— Опасным?
— Господи, я не хотел это проверять! — барон поднял голову, глядя на него с тоской и бессилием. — Понимаете ли… Ведь и вы тоже поначалу не могли убедить себя в том, что он живой человек; ведь так? Вы, образованный и знающий… А чего же я мог ожидать от своих крестьян? Вообразите себе это — «наследник нашего барона кровопийца»; вот что стали бы кричать! И вы, ваши братья, первыми поддержали бы их!
— Неправда, — возразил Курт оскорбленно. — А если вы и в самом деле полагаете, что Конгрегация принесет вашему сыну лишь зло, зачем теперь решились рассказать?
— Затем, что вы были правы: вечно это длиться не может. Я устал. Я не знаю, что делать. Я… я скоро могу умереть, годы берут свое; и тогда мой сын останется в одиночестве… — фон Курценхальм поднялся, подойдя к Курту вплотную, и ему показалось, что старик вот-вот заплачет. — Послушайте… Мне говорили, что теперь все изменилось, что теперь Инквизиция стала рассудительнее и не всех подряд… простите, если я говорю не то, но вы должны меня понять…
— Успокойтесь, — тоже вставая, тихо попросил Курт. — Успокойтесь, господин барон, и сядьте обратно. Сядьте, я прошу вас.
— Я не знаю, как мне быть…
—
— Как скажете, — обессиленно отмахнулся тот; Курт кивнул.
— Итак. Двоих крестьян убил он?
— Наверное. Больше — кто же еще… — снова почти шепотом отозвался старик. — Бывало, я давал ему гулять по двору, когда вся стража расходилась по домам; нельзя же держать его вечно взаперти… Бывало, он пропадал… Вы заметили, что сложения Альберт хрупкого, и решетка ворот для него оказалась достаточной, чтобы протиснуться; это случилось раз, другой, третий, и всегда он возвращался, никому не причинив вреда. Я старался, я очень старался уследить за ним, но не на цепи же выгуливать собственного сына? Вот когда были найдены тела, я… я лишил его прогулки, и он третью неделю сидит вот так, в книгах.
— Для начала, эти книги у него следовало бы отнять.
— Попытались бы вы… Он становится бешеным, и опасен бывает не только для окружающих, но и для себя; когда я лишь намекнул ему, что их не надо более читать, Альберт едва не разбил себе голову, в кровь искусал собственные руки… Что же — связывать его?
— Да, — безапелляционно отрезал Курт. — И давно надо было. Начнем с того, что ту, самую первую, книжонку надо было отобрать и швырнуть в очаг тотчас же. Эти книги, которые стали его единственным общением, сломали ему не только язык; он живет в мире этих книг. Ваш сын уверен, что он — страшное потустороннее существо, он наслаждается этим, а вы, вместо того, чтобы разубедить его, лишь поддерживаете это заблуждение!
— Но что я могу сделать!
— Надо было сразу обратиться к нам. Те самые изменения в Конгрегации, о которых вы говорили, не вчера начались, и никто не причинил бы вашему мальчику вреда.
— Вам меня не понять; у вас нет детей… Я так боялся… — старик посмотрел на него, уже едва не плача. — Но сейчас — вы ведь поможете сейчас?
— Боюсь, не оказалось бы поздно… — вздохнул Курт с искренним сочувствием, снова садясь. — Конечно, смерть от руки Конгрегации ему не грозит, успокойтесь. Он невменяем, и даже если убийство совершил он, что, похоже, доказано, он не может нести наказания за то, чего, скорее всего, даже не помнит.
— Что с ним будет? — хмуро спросил капитан от двери; Курт повернулся к нему.
— Скорее всего, ему придется теперь жить в доме призрения; в отдельных покоях, под присмотром особых лекарей, священника и… Поверьте, у нас есть люди, которые знают, что делать, лучше меня. Сейчас я могу только отправить отчет с описанием ситуации и ждать здесь.
