— Верю. А теперь — расскажи, как капитан Мейфарт избавился от стражей. Обещаю, этим ты ему не навредишь.
— Клянетесь? — робко уточнила она; Шульц толкнул ее в бок, нахмурившись, и шепнул укоризненно:
— Анна! Отвечай майстеру инквизитору!
— Ничего, — поднял руку Курт, прервав его. — Пусть… Клянусь. Рассказывай.
— Ну… — неуверенно ответила та, — понимаете… Когда господин барон перестал заниматься делами, среди стражников стало недовольство… Жалованье-то и впрямь не платили… А я слышала, как господин капитан говорил с Вольфом… Вы знаете Вольфа?
— Да, я знаю. Продолжай.
— Так вот, я слышала, как господин капитан говорил Вольфу, что то жалованье, что господин барон выдает, господин капитан прячет. Нарочно, чтобы никто не хотел больше служить в замке. Господин капитан сказал, что чем меньше народу, тем проще будет.
— Проще — сохранить в тайне Альберта?
— Да, майстер инквизитор. Вольф был недоволен, потому что мои соседи… они стали…
— Это я знаю; увиливать от налогов. Этим был недоволен Вольф? Что стало некому следить за крестьянами?
— Да. Но господин капитан сказал, что «пусть они все провалятся», а его тревожит, чтобы мальчик был в безопасности. И вот когда стали появляться разговоры среди стражников, что надо бросить службу и уйти куда-нибудь, найти другую, хорошую, господин капитан вмешивался в разговоры и говорил, что это правильно. Что они люди еще молодые, что с семьями, и семью надо кормить, а здесь такого нету. И все они ушли понемногу… Но ведь в этом нет ничего страшного, — поспешно добавила она, продолжая, тем не менее, смотреть мимо. — Ведь это он не на бунт их подбивал. Он ничего противозаконного не сделал, и он…
— Капитан Мейфарт действовал для блага господина барона, — успокоил ее Курт. — И ему ничего не грозит. Просто мне надо знать в подробностях, что тогда происходило.
— Зачем? Альберта будут судить? Вы будете его судить? За что?
— Анна! — шикнул на нее Шульц; Курт снова поднял руку, призывая к молчанию.
— Нет, Альберта не будут судить. Альберту постараются помочь. Но чтобы ему помочь, мне надо знать, что творилось вокруг него в те годы, когда он был маленьким. Кто старался поддержать его, а кто — нет. Как складывалась его жизнь… Вот и все.
— Альберта не надо судить.
— И не будут, — заверил Курт; Анна вздернула руку, поправляя сбившийся воротник, и взгляд его упал на ее предплечье.
— Можно посмотреть? — попросил Курт, придвинувшись ближе, и та, покраснев, вытянула руку вперед.
Предплечье от запястья почти до самого сгиба локтя было испещрено небольшими, но неровными и широкими шрамами в полпальца длиной; когда маленький Альберт совершил свою выходку, подумал Курт, все это должно было неслабо кровоточить.
— И еще на шее, — тихо подсказал Шульц рядом; он встал, подойдя к Анне, и та, уже совершенно пунцовая, склонила голову набок, выставив на обозрение похожий набор шрамов напротив артерии.
— Было больно? — спросил Курт, усевшись обратно; Анна замотала головой, тут же кивнув, потом замерла, по-прежнему не поднимая взгляда.
— Не очень… То есть, было, но я больше испугалась, а потом, когда господин капитан перевязал, уже больно не было совсем, только крови было много.
— И ты изловчилась при этом скрутить Альберта? Простыней, насколько я слышал…
— Он ведь слабый. Он больной и слабенький. Просто я не думала, что он такое может, потому и не смогла отбиться сразу.
— Люди здесь не спрашивали, откуда это у тебя?
— Спрашивали, конечно, любопытно же. Я им всем говорю, что там, дома, меня покусал щенок, с которым я играла. Это папа придумал, так говорить.
Заметив, как побледнел Шульц, Курт с мысленной усмешкой подумал о том, что в этой легенде отец Анны наверняка решил исподволь отыграться на баронском сыне; «этот неблагодарный щенок», мог совершенно открыто сказать он вслух.
— И ты никогда никому не рассказывала о том, что было в замке?
Анна вздрогнула, выпрямившись, но взгляд так и остался прикованным к столу перед нею, и Курт подумал вдруг, что, быть может, так она говорит всегда и со всеми, не поднимая глаз и смотря мимо собеседника…
— Что вы… никому, никогда…
Шульц позади издал звук, похожий на шипение, и сдвинулся еще дальше за спину; выждав секунду, Курт резко обернулся, успев увидеть гримасу на лице хозяина дома, которой он явно пытался привлечь внимание дочери.
— В чем дело? — вкрадчиво спросил Курт, глядя ему в глаза; тот засуетился, снова начав белеть щеками, и отступил назад.
— Ни в чем, майстер ин…
— Ложь на следствии — преступление, ты знаешь об этом? — повысил голос он, поднимаясь из-за стола. — Ты это понимаешь, я спрашиваю?
— Господи, да ведь я же ничего такого…
— Лицо человека, Феликс, — сделав шаг вперед, сообщил Курт, — как книга. И есть те, кто умеют читать эту книгу. Хочешь знать, что написано сейчас на твоем лице? На нем написано: «Не вздумай проболтаться ему об этом!». Вот что я на нем вижу.
— Да что вы такое говорите, майстер инквизитор… — почти шепотом пробормотал тот, втиснувшись спиной в стену; Курт подошел еще на шаг.
— Может, поговорим в другом месте? — поинтересовался он, и Шульц замотал головой:
