— Я все сейчас скажу, как на духу! Не надо в другом…
— Итак? Что произошло, о чем ты не хотел говорить? Выкладывай, — потребовал он, не отступая назад, так и оставшись стоять в трех шагах от хозяина дома; тот отер испарину с узкого лба, заискивающе улыбаясь.
— Вы просто спросили, не рассказывали ли мы кому… Мы ведь никому не говорили — обещали ж господину барону… Но тут… бес попутал…
— Я слушаю.
— Тут, у нас, трактиров нету в деревне… Понимаете, а если кто проездом, ему быть негде, вот к нам и постучался однажды какой-то… Он денег заплатил — мы его покормили, коня пристроили, тоже накормили, постелили; все, как в хорошем трактире, он и заплатил. А дело было еще раннее, спать ложиться рано было, ну, и засиделись за столом. А у него с собой пива было несколько бочонков, и он в благодарность, что пустили, проставился. Понимаете, пускать никто не хотел, несмотря что за деньги, а мы пустили, так он из благодарности…
— Дальше, — потребовал Курт; тот закивал:
— Да-да, конечно… И как-то так оно незаметно ушло, пиво это… И я, Господи, с перепою-то ему и… Я ж не хотел, а как-то оно само собой выскочило… На трезвую голову потом, утром, жалел, но он так как-то равнодушно все слушал, я и подумал — не запомнил он. Или враками почел. Ну, и я забыл постепенно — дело-то давно было, года четыре тому. Я ж не со зла, не потому, что хотел мальчонке навредить… простите, господину Альберту… господину фон Курценхальму… Пиво все это проклятущее, такое, гадина, вкусное было, а тот все приговаривал, злодей, что, мол, пиво мое, говорит, самое во всей стране лучшее, семейный рецепт, я, говорит, еще найду, где пивоварню открыть, так меня это пиво богачом сделает, и все подливает, подливает…
— Стоп, — скомандовал Курт так резко и почти грубо, что Шульц испуганно умолк, зажмурившись. В голове стрельнула знакомая боль — и пропала; ладони вспотели, словно начиналась простудная лихорадка, а под макушкой вдруг тонко зазвенело. — Погоди-ка, — повторил он уже спокойнее и, осторожно взяв хозяина дома за рукав, потянул к скамье. — Сядь.
Тот на скамью почти упал, потирая ладони одна о другую, и на майстера инквизитора смотрел преданно, с готовностью. Курт, забыв приличия, встал ногой на скамью, опершись локтем о колено, и, наклонившись к Шульцу, медленно произнес:
— Дай-ка я спрошу, верно ли я понял. Здесь, в твоем доме, был человек, который в деревне вашей был проездом. Так?
— Да, он…
— Молчать, — прервал он тихо. — Просто «да» или «нет». Этот человек вез с собой бочонки с пивом, которое было необычайно вкусным, и которое, по его словам, изготовляется по семейному рецепту. Так?
— Да, майстер инквизитор.
— Дальше. Он собирался обосноваться где-то, неизвестно где, чтобы открыть пивоварню. Так?
— Да, майс…
— Как его звали? — не надеясь ни на что, спросил Курт, замерев, и вздрогнул, услышав:
— Каспар, он сказал. Может, врал, уж не знаю…
— Каспар… — повторил он тоскливо, закрыв глаза и опустив голову, потирая ладонью моментально взмокший лоб. — Каспар… Господи… Каспар…
Курт глубоко вдохнул, чувствуя, что горло сжимает спазм смеха, неуместного, глупого, нервного, и, не сдержавшись, засмеялся, ударив лбом в колено.
— Каспар… — повторил он снова, стараясь успокоиться и чувствуя на себе настороженные взгляды. — Каспар, зараза…
— Вам нехорошо? — участливо спросила Анна Шульц; Курт с трудом взял себя в руки, снова подняв голову и глядя на ее отца.
— Все в порядке, — ответил он сдавленно. — Феликс, как он выглядел? Ты помнишь, как он выглядел?
— Так… — растерянно и испуганно выронил тот. — Плохо уже… давно было…
— Вспомни. Это важно. Как он выглядел? Большой, маленький, толстый, тощий… Вспоминай!
— Ну, не маленький… Здоровый такой мужик, молодой довольно — лет, может, тридцати, чуть, может, больше… крепкий, широкий, я б сказал…
— Волосы, глаза — темные, светлые?
— Светлые, то и другое… И нос, нос у него такой — крючком; не так, чтоб здоровый, а крючком, как у совы. А главное — лапищи, как у медведя, широкие, лопатами…
Курт рывком выпрямился, ощущая, как спина леденеет, будто кто-то взял ведро со снегом и попросту вывалил за шиворот его целиком; мысли в голове смерзлись, не желая шевелиться, не желая жить, как мыслям положено. Он прошелся перед столом взад-вперед, отсутствующе глядя в пол, остановился.
— Этому человеку ты рассказал о бароне фон Курценхальме, — уточнил Курт чуть слышно; тот молча кивнул. — О том, что случилось с твоей дочерью, о сыне барона? Да? — Шульц молчал, вжав голову в плечи, и он повысил голос: — Я спросил — да?
— Да, майстер инквизитор… Господи, если б я знал, что…
— Не знал… — подтвердил он и посмотрел хозяину дома в глаза, в упор. — И сейчас не знаешь. Ничего не знаешь, не слышал и не видел. Если еще кто-то услышит от тебя эту историю, ты проклянешь день, когда родился. Если ты расскажешь хоть одной живой душе, что здесь был я, что говорил с тобой об этом, ты больше никогда не увидишь своей семьи и вообще белого света. Это — понятно?
— Господи… — едва не теряя сознания, шепнул Шульц. — Господи, да ни за что…
