Юлиан прикрыл глаза рукой. Не думала, что когда-нибудь увижу его исполненным такого сожаления.
— Можешь не рассказывать. Сейчас я всё равно не готова слушать.
— Боюсь, даже выслушав все причины до последней, ты всё равно никогда не простишь меня.
— Если так уверен, зачем просишь прощения?
— Потому что иначе себя я тоже никогда не прощу.
Каким бы раскаявшимся Юлиан ни выглядел, я не могла отделаться от мысли, что он пытается мной манипулировать. Мне хотелось подойти к нему, тронуть за плечо, улыбнуться сочувственно. Было противно от собственной слабости.
— Не хочешь отвечать сейчас — не отвечай, — сказал Юлиан. — Я буду ждать столько, сколько потребуется.
— А если я никогда не отвечу?
Он развёл руками.
— Значит так тому и быть. Я лишь надеюсь, что мы не расстаёмся навсегда.
Это «навсегда» ещё долго терзало меня. Сколько времени мы проведём порознь? Увидимся ли мы снова, и что будет с нами тогда? Расскажет ли Юлиан правду, и смогу ли я простить его?
А ведь мы так толком и не попрощались.
В холле меня встретил Кир и помог поднять вещи на третий этаж, где жили они с Петером. Мне выделили комнату по соседству. После спальни в мансарде она совсем не казалась мне тесной, разве что растений не хватало.
— Ну, располагайся, — сказал Кир. Он выглядел отстранённым и ещё более уставшим, чем обычно. — Если что, ты знаешь, где нас искать.
Развернувшись, он уже собирался уйти, но вдруг остановился и, смотря куда-то в глубь коридора, медленно добавил:
— Да, ужин сегодня за мной. Позову тебя, когда всё будет готово.
Его состояние вызывало беспокойство, однако, к своему стыду, я почувствовала облегчение от того, что он ничего не стал спрашивать про Юлиана.
Хотя в комнате было прохладно, я открыла окно. Отчего-то городской воздух пах иначе. И даже столь обыкновенная для меня тишина одиночества звучала совсем по-другому. Опустившись на кровать, долгие минуты я сидела неподвижно, стараясь не издавать ни шороха, и вслушивалась в незнакомые звуки, глухо доносившиеся с улицы, из-за стен и потолка. Я знала, что привыкну со временем. Такова человеческая природа — рано или поздно мы свыкаемся с любыми переменами, перестаём замечать их. Но всё равно грядущие дни и недели, что мне пришлось бы приспосабливаться к новой жизни, пугали меня. Казалось, я настолько поверила в собственную беспомощность, что уже не могла отпустить её.
Была лишь одна вещь, что придавала мне сил. Покопавшись в сумке, я вытащила на свет небольшой свёрток. Бережно развернула полотенце и провела пальцами по затёртому пластику. Бинокль. Тот самый, что я видела в своих воспоминаниях. Юлиан вручил мне его перед отъездом, не потрудившись объяснить, почему молчал о нём всё это время. Помимо ключей от дома бинокль был единственным, что я принесла в Тьярну из нашего мира. Какую же страшную тайну он хранил в себе?
Смотреть в окуляры было боязно. Что бы мне ни открылось в них, я сомневалась, что выдержу. Потому завернула бинокль обратно в полотенце и убрала поглубже в шкаф. Нечто навязывало мне это бережное отношение. И отчего-то я чувствовала: Тау здесь ни при чём. Слишком призрачным было его существование, тогда как приятная тяжесть бинокля, точно якорь, удерживала меня в реальности. Где бы эта настоящая реальность ни находилась.
Начался дождь. Крупные капли били по стеклу, и звуки их ударов больше походили на стук метаемых в окно бусин. Я представила, как эти бусины падают, отскакивают от асфальта и разлетаются в разные стороны. Кто будет собирать их потом? Я бы хотела. Но для начала мне не мешало собрать разбросанные вокруг частички самой себя. Вот только их бусины были слишком мелкими, и они, звеня по гладкому мраморному полу, укатывались бесконечно далеко, стоило лишь попробовать зацепить одну пальцами.
Я вздохнула, размяла плечи. И принялась распаковывать чемодан.
Франтишка суетилась у плиты. Она любила поболтать за готовкой, но в тот вечер молчала, лишь чрезмерно энергичными движениями разгоняя наполнившую кухню тоску. Петер ёрзал на стуле: то смотрел через плечо, словно хотел предложить помощь, но не решался и снова поворачивался лицом к столу, то опускал взгляд на беспокойные руки, то направлял его куда-то сквозь стены. Кир сидел, подперев голову, и его глаза, казалось, не видели ничего.
— Готово! — Франтишка хлопнула в ладоши и чуть ли не бросила сковороду в центр стола.
— Фани, зачем же так агрессивно? — испугался Петер.
— Агрессивно? Отнюдь, мне просто не терпится вас накормить.
Потянувшись к полке, Франтишка подцепила пару стаканов, но они вдруг выскользнули из её пальцев. Звон — и осколки разлетелись по полу. Петер вскочил и закрутился по кухне в поисках метлы. Франтишка тоже крутилась, но больше растерянно. Кир лишь посмотрел себе под ноги и с хрустом придавил один из осколков подошвой. Я поспешила помочь с уборкой.
— Ох, сегодня, наверное, не мой день, — вздыхала Франтишка. — В садике я тоже умудрилась стакан разбить.
Когда мы наконец прибрались и расселись за стол, она подала тарелки и приборы всем, кроме себя.
— Ты не будешь? — уточнила я.
— Нет-нет, поела на работе и до сих пор сыта.
