Потом сон начал развиваться. Теперь в нем Антон шел по незнакомому городу. Он вроде бы и знал, что это за город – и в то же время не мог узнать в нем ничего, точно шел по земле марсиан. Полнолуние рвалось с неба, серебряный свет молоком разливался в черноте, в сизой дымке, пар шел изо рта, было холодно. Он видел на улицах каких-то людей, одетых бедно или просто странно, они молчали, они шли по своим делам и походили на живых мертвецов. Он поднимался по каким-то лестницам, в мансарду под крышей очень старого, замысловатого, неуловимо знакомого дома, из выбитых окон задувал холодный ветер, и отовсюду, из каждой щели, из каждой дыры лился беспощадный лунный свет. Ему должно было быть страшно, но было просто странно. Он не чувствовал своего тела, он лишь видел свои ботинки – крепкие рыжие ботинки, пересчитывавшие ступени куда-то наверх. У него был ключ, и вскоре он толкнул дверь внутрь какой-то комнаты. И остановился.
У окна стоял тот самый мужчина. Снова в чем-то темном, в строгом пальто. Он был широкоплеч, с массивным затылком, у него были темные волосы, острый нос, полные губы и холодные, пронзительные глаза. Он молчал и смотрел на Антона, и тот вдруг вспомнил его имя. Он силился вымолвить это имя, но не мог, сколько бы ни пытался, точно так же, как не мог сделать ни шагу вперед. Он протянул руку, чтобы прикоснуться… но мужчина в пальто вдруг повернулся, и стена перед ним раздвинулась, и вместо нее открылась пустота. Тут Антон почувствовал, что мир вокруг вертится чертовым колесом и темнота медленно поглощает его. И он со стоном провалился в нее, не желая, не желая, не желая расставаться…
– Ты… – из последних сил выдавил из себя он крик и проснулся от ощущения прохладных пальцев на висках.
– Антон! Проснись, Антон, ну же!
Спасский вцепился в плечи жены; он дрожал и не мог заставить себя разжать пальцы.
– Антон, успокойся, Анто-он! Снова кошмары?
Два раз он приоткрывал рот, порываясь что-то сказать, но так и не сказал. Ему понадобилось довольно долгое время, чтобы прийти в себя. Софья сидела рядом и тревожно, хотя и слегка раздраженно, смотрела на него, а он смотрел в стену, на лунные пятна, словно накинувшие на все вещи вокруг белесый невод. Его рука еще лежала на плече Сони, но словно бы закаменела, а потом тихо скользнула прочь.
– Извини меня, – сказал он. – Извини.
***
Утром к нему вернулось отличное настроение: солнце весело пускало в окно золотых зайцев, а у дома напротив, возле мебельного салона, можно было застать подлинную картину маслом: там на большое крыльцо, на воздух, были выставлены кресло и маленький круглый столик, и кресло не пустовало – в нем сидела женщина лет шестидесяти, с тщательно уложенной на затылке прической сиреневого оттенка, в очках с резной золоченой оправой, в длинной пышной, с оборками, юбке, в лаковых розовых босоножках, в легкой цветастой блузе – и церемонно читала газету. Постановочный персонаж, сначала подумал Антон, но потом понял, что нет: слишком уже естественной была женщина, хотя ей разве что чашечки кофе не хватало для полноты образа.
Он подумал, что надо брать пример с таких вот дам, которых в Петербурге наблюдалось великое множество: пожилые театралки, не пропускавшие ни одной премьеры, всегда ухоженные, нарядные, надушенные, деликатно жевавшие пирожные за кофепитием с такими же подружками, увешанные старинным рыжим золотом с холодного цвета рубинами или темными янтарями. В них был стержень, который заставлял держать спину по-балетному прямо, говорить старомодно витиеватыми фразами, каждый день тушировать редеющие ресницы и завивать крашеные волосы – и не жаловаться на бедность и болезни. Казалось, что одиночество обходит этих женщин стороной, как и сама старость, но, скорее всего, они просто мастерки умели держать удар – такие и смерть встречают во всеоружии.
Антон видел таких дам не только среди владелиц огромных старинных квартир, позволявших своим хозяйкам безбедно существовать; нет, он встречал их и среди продавщиц фруктов в уличных киосках: те тоже украшали свою бедную седую голову затейливыми буклями и мечтательно слушали радио, глядя на зеленевшее закатное небо над питерскими крышами. Видимо, сам воздух здесь был таким, но Антона он почему-то касался вскользь, словно мелодия, которую он никак не мог уловить, не мог запомнить. И вроде бы город этот был знаком ему уже наизусть, вроде бы сама здешняя жизнь была знакома ему наизусть, но он все думал, что это какое-то чужое кино и что его самого там нет, он не главный персонаж и даже вообще не персонаж этого кино. Может быть, какого-то другого. А это – это он просто смотрел, и ему даже было не особо интересно. Просто смотрел.
