— Мама, — Рингил тихо постучался в дверь, — как отец?
— Он спит, — ответил Элеммакил.
Элеммакил прикрыл всё-таки Келегорма и вышел. Сын обнял его и спросил:
— Что они там делают? Говорят, чтобы я вышел и не пытался помочь.
Элеммакил заглянул в мастерскую.
Он раньше видел, как два Эола работают вместе, но сейчас понял, что до этого момента они просто развлекались, или уча Рингила, или объясняя что-то Маэглину. Выглядело это жутко: было похоже, как будто это действительно одно существо, у которого почему-то четыре руки и две головы. Их тонкие пальцы выгибали щипцами железные стержни, сплетали проволоку; на его глазах возникло что-то вроде клетки.
— Шить-то я не умею, — сказал Эолет, как будто самому себе.
— Но Натрона мы звать не будем, — усмехнулся Эолин и достал из-под стола рулон толстой ткани, которую они использовали для тряпок; Эолет одновременно взял ножницы. Элеммакил понял, что столетия жизни рядом с Натроном (про Натрона он слышал от Маэглина и сам видел его несколько раз) не прошли даром для Эола: Эол владел иглой если и хуже Натрона, то в любом случае лучше, чем Аредэль. Только сейчас он осознал, что-то, что делают близнецы — это корсет для Келегорма: раньше он не видел таких вещей, но догадался, для чего он нужен.
Вечером Эолет, опять-таки через Маэглина, позвал на помощь целителя-человека по имени Харатор, который лучше разбирался в такого рода травмах. Тот посоветовал, помимо корсета, закрепить руки и ноги больного в определённом положении. Элеммакилу было очень тяжело смотреть на связанного Келегорма: ему было страшно, что тот больше не сможет терпеть своего беспомощного положения и сойдёт с ума. Он не знал, что тогда делать.
Келегорм очнулся и почувствовал, что его тело связано и сдавлено со всех сторон, что у него привязаны и ноги, и руки. Он дёрнулся было, но, открыв глаза, увидел лицо Элеммакила, который улыбался ему.
— Лежи спокойно, — сказал Элеммакил. — Это всё, чтобы кости быстрее срослись. Выпей ещё лекарство, — Элеммакил поднёс к его губам ложку.
— Ну зачем я тебе, — прошептал Келегорм.
— Да ладно, — сказал Элеммакил, и, слегка покраснев, поцеловал его в лоб. Он встал и подошёл к очагу. — Ты хочешь есть?
— Да. Наверно. Хочу… Элеммакил… Сейчас… после всего… Элеммакил… не бросай меня, пожалуйста.
Келегорм и сам не понимал, как смог это сказать, но сейчас беспомощность оказалась ещё более полной, чем когда-либо, и теперь он был уже не среди братьев, а среди чужих; Элеммакил и Рингил остались единственными близкими ему существами в целом мире, и ужасно было сознавать, что у них обоих нет никаких причин любить его.
— Нет, что ты, — ответил Элеммакил. — Конечно, нет.
Элеммакилу пришлось устроиться спать на скамейке у очага — повязки, которые фиксировали руки и ноги Келегорма, мешали лежать с ним на одной постели. Келегорму было безгранично одиноко: он до этого сам не сознавал, как привык ощущать рядом тёплое тело Элеммакила. Он лежал и смотрел в каменный сводчатый потолок. В неверном лунном свете из окна казалось, что потолок совсем рядом и до него можно дотянуться носом.
«Что же это со мной, — подумал Келегорм. — Считай, ничего хорошего в жизни не сделал. Только вот стал слугой Моргота. Откуда эта глупая самоуверенность? Почему я потащил братьев в Дориат? Зачем…?».
Он вспомнил, как холодно сказал Мелькору что нет, в конце декабря он не сможет выполнить его поручение, не объяснив, почему. Мелькор развёл руками и сказал, что тогда они увидятся в следующем году; Келегорм теперь, вспоминая его насмешливый взгляд, подумал, что он означал: «Конечно, давай-давай, убей Диора, разори Дориат — да, это как раз то, что мне нужно, я даже не должен специально приказывать этого — это и есть твоё поручение, Келегорм, как же хорошо, что ты сам догадался!».
Келегорм повернул голову, тяжело вздохнул; прядка волос попала в рот и он с трудом выплюнул её — шевельнуть рукой он не мог. Волосы… Он горько усмехнулся.
Келегорм знал, почему у него такие волосы.
Он вспомнил Тирион, вспомнил каких-то черноволосых девочек, с которыми бегал по площади, вокруг башни Миндон Эльдалиэва; вспомнил, как над ним смеялись — они всё время скрывались за поворотом. «Ты что, тэлери?», «У тебя волосы, как из морской пены», «Почему ты не ушёл на Таникветиль с другими ваньяр?», «У тебя волосы, как сухая трава, они не шуршат, когда ты их заплетаешь?»; наверное, говорили и что-то более обидное. Наконец, он устал и пошёл прочь, вверх по белоснежной лестнице по склону холма. Одинокая слезинка покатилась по его щеке. Отец не сочувствовал ему; он осмелился заговорить на эту тему только однажды, и Феанор сказал: «У тебя волосы моей матери».
Внизу, у него под ногами, шелестела серебристая листва Галатилиона, светлого древа Валар. Он оглянулся — рядом, у стены, было другое дерево, небольшое; он поднял глаза и увидел на верхних ветвях крошечные зелёные завязи плодов. Внизу дерево ещё цвело огромными кистями золотых цветов, но их оставалось уже немного, опавшие цветы лежали на земле; ещё живые, яркие лепестки были похожи на спящих птиц.
