Среди цветов стояла на коленях девочка. Она не была похожа на соседских девочек, носивших алые и синие одежды с кружевной серебряной вышивкой; на ней было простое коричневое шерстяное платье, а волосы были перевязаны узорчатой чёрной косынкой. Девочка горько плакала, её большие, тёмные глаза покраснели от слёз; в руке у неё была небольшая деревянная лопатка. Она вырыла яму в корнях дерева и бросала в неё лепестки.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Цветы, — ответила девочка. — Они умерли. Они больше не возродятся. Бедные цветы. Их нужно предать земле. Ты ведь не знаешь, как это делается. Тебя мне тоже жалко, Туркафинвэ… Очень жалко. Все смеются над твоими белыми косами…
Прямо на ладонь ей опустились три оранжево-золотистых лепестка, полупрозрачных, как крылья сокола на свету, и она тут же бросила их в яму.
Ему почему-то стало неудобно.
— Да ничего особенного. Ну подумаешь, белые волосы. А Майтимо вообще рыжий. И что плакать из-за цветов? Когда малинорнэ отцветают, на них вырастают орехи. Разве это плохо?
Келегорм тогда почувствовал, как что-то давит ему на грудь и на глаза. Наверное, именно поэтому он вспомнил тот давний день сейчас: сейчас было так же тяжело. Тогда он застыл на месте; в ушах зазвенело. Он чувствовал присутствие одного из Валар.
— Ты — Ниэнна, — сказал он.
— Да… Туркафинвэ, — она встала и подошла к нему. Она была совсем крошечной, меньше его ростом; Келегорм заметил, что она подпоясана верёвкой, а на поясе у неё небольшой нож. — Не печалься, прошу тебя. Всегда можно всё исправить.
Ниэнна коснулась рукой его волос.
— Понимаешь… — продолжала она. — Мириэль знала, что может не вынести. Я ей говорила. Но мы с ней так хотели всё исправить…
— Не вынести чего? Что исправить? — спросил Келегорм.
И она рассказала.
Да, они особенные. Не такие, как все. Он и его братья.
Именно он и его братья — не Финголфин и Финарфин, не их сыновья.
Потому что их отец не простой квенди.
Да, Финвэ — отец Феанора, да, Мириэль — мать Феанора, но называть их его родителями — это всё равно, что говорить, что вон те две далёких белых скалы — отец и мать невероятных кружевных витых колонн на вершине башни Миндон Эльдалиэва. Простой камень — всего лишь основа для невероятного творения, и его приходится дробить и резать, отбрасывая ненужные треснувшие куски.
Именно это и случилось с Мириэль.
Раньше он думал, что эта гордость помогает ему, отделяет его от других с их мелкими бедами и заботами. Теперь он понял, что лишь бесконечно обманывал себя…
Элеммакил вздохнул и что-то пробормотал во сне. Келегорм почувствовал одновременно бесконечную тоску по нему и невероятное счастье от того, что он здесь, в этой комнате.
Прошло несколько недель.
Последние розовые отсветы вечернего света на потолке угасли; в комнате воцарились сумерки. Элеммакил покормил его ужином и сейчас делал что-то у очага. Как всегда в сумерках, когда таял и уходил свет, Келегорма охватила беспредельная грусть. Он вздохнул и Элеммакил отозвался, подойдя к нему:
— Ты не спишь? Может быть, ты хочешь ещё поесть?
— Нет, — ответил Келегорм. — Просто… ты опять спишь на скамейке, да?
— Да, а что? Я ведь… — Элеммакил смутился и замолк.
— Я иногда по вечерам очень скучаю по тебе, — тихо признался Келегорм.
— Хочешь, я лягу рядом? Пристроюсь как-нибудь, — сказал Элеммакил.
— Да. Хоть ненадолго. Пожалуйста.
Элеммакил устроился рядом; Келегорм почувствовал его стройные ноги и тонкие руки, которые он никак не мог уместить на подушке рядом. На нём самом была длинная ночная рубашка; одеяло, которым его всегда заботливо укрывал Элеммакил, сейчас, в темноте, он скинул, дёрнув его зубами — было слишком жарко. И ощутив жар его тела у своего бедра, он понял, что Элеммакил тоже уже разделся на ночь. Элеммакил вроде бы неловко коснулся его коленей, пытаясь пристроиться рядом, но Келегорм почувствовал, как в нём самом смутное томление сменилось безумным желанием; он зажмурил глаза и больно, до крови прикусил губу, пытаясь подавить это чувство. Потом он услышал, как Элеммакил приподнялся, и с ужасом подумал: «всё, он уходит, он заметил, что я его хочу, он больше не придёт ко мне…»
Элеммакилу очень трудно было решиться: он привстал и перекинул ногу через бедро Келегорма; было уже совсем темно, но он всё-таки закрыл глаза от смущения. Келегорм хотел было что-то сказать, но Элеммакил ласково провёл рукой по его груди, по животу, бокам, потом поднял рубашку. Келегорм затих; Элеммакил слышал только, как он сдавленно и часто дышит.
