Идриль испытывала к Воронвэ какую-то неприязнь, которую не могла себе объяснить. Казалось бы, она должна была быть благодарна ему за то, что он пытался помочь её отцу, пытался заручиться помощью Валар, добраться до Валинора; именно он привёл в Гондолин её мужа Туора. Может быть, причина была в том, что его странствие продолжалось так необъяснимо долго? Или что, вернувшись в Гондолин, Воронвэ стал каким-то высокомерным? Конечно, он теперь мог считать себя опытнее и умнее тех, кто провёл много десятилетий в затворничестве в скрытом городе, но…
— Странная, должно быть, женщина эта его матушка, — сказал Эгалмот, когда Пенголод и Гилфанон ушли. — И почему Пенлод не осмеливается вернуться? Тут что-то не так.
Идриль ничего не сказала, но она-то прекрасно знала, какой ужас пришлось пережить большинству пленных. Несколько лет назад она увидела у дороги знакомого ей эльфа из гондолинтрим — оборванного, голодного, со шрамами на руках и шее. Когда он сказал, что ему удалось бежать из плена и попросил дать ему поесть, Туор резко приказал ему убираться. Когда через полмили они остановились на привал, Идриль вернулась со своим телохранителем, отговорившись тем, что потеряла брошь. Она с радостью нашла беглеца на том же месте и предложила ему всё, что у неё было с собой в седельной сумке: еду, чистую и целую (хотя и женскую) рубашку и тёплое покрывало-шарф.
Эльф старался есть прилично, но руки его дрожали; было видно, что он нестерпимо голоден. Идриль не сдержалась и погладила его по волосам; тот ещё сильнее опустил плечи, и она увидела, что он беззвучно плачет.
— Наверно… правильно делают, что никуда не пускают таких, как я, — выдохнул он и закашлялся — в горло попала крошка. — Там ведь… В живых мало кто остался, а кто выжил — всех… опозорили — надругались… даже раненых, которые умоляли их добить… простите, госпожа, я не должен говорить вам об этом…
Идриль похолодела от ужаса и выронила кусок хлеба на землю; бывший пленник подобрал его и спрятал.
— Кому же ты ещё скажешь, — шепнула она, положив руку ему на лоб, как собственному сыну, если бы тот плакал от боли или страха. — Плохо ведь, когда некому рассказать о самом плохом.
— Да… — он неловко вытер слёзы рукавом. — Это ведь и не самое плохое… Говорят — да что там «говорят», я сам одного такого видел — что некоторых пленных… Гортаур что-то такое делал с их телами, так, что они вынуждены были вынашивать и рожать детей, как женщины. Но меня только опозорили… потом несколько раз перепродавали. Какая-то аданет сжалилась надо мной и сделала вид, что забыла запереть дверь в сарае, где меня держали. Я не должен был вам говорить…
— Всё позади, — сказала она ему.
Идриль вынесла ещё еды и написала письмо к Гил-Галаду и Кирдану с просьбой приютить его, если это возможно.
В первые два-три года после бегства из Гондолина Идриль часто снился огонь, горящие деревья и падающие колонны (в её сне это всё происходило беззвучно); она видела, как сгибается и падает раненый Пенлод, как жутко стелется и пахнет тяжёлый пар из фонтанов; она понимала, что сейчас увидит гибель отца — и заставляла себя просыпаться. Шло время, сны стали реже; но теперь, после разговора с беглецом, она стала засыпать с трудом. Её мучила мысль не о гибели Тургона, а о том, что он мог какое-то время ещё быть жив; она всё время представляла себе, как он лежит на земле — изломанный, искалеченный — и беспомощно смотрит на мучителей своими большими серыми глазами.
Родители Гилфанона действительно сходили с ума.
— Что ты наделал, Пенлод? Что ты наделал? Зачем ты отдал его им? Они не отпустят его! — закричал Тургон, когда Пенлод путано, видя, что Тургон выходит из себя, объяснил, где их сын.
— Туринкэ, но ведь Пенголод мне обещал… — сказал Пенлод.
— Они не отпустят его. Они в лучшем случае не захотят отдавать его тебе; в худшем — его бросят в темницу, как пособника Моргота. Моё дитя заберут… моё дитя заберут, Пенлод!
Пенлод привык за это время к почти прежнему, спокойному и уравновешенному Тургону, слушался его и почти всегда с ним соглашался, и сейчас, видя, как тот почти обезумел от страха за сына, совсем растерялся. Пенлод попытался его обнять, но тот встал и отошёл в сторону, прислонившись к дереву.
Все эти бесконечные часы он был вынужден видеть, как Тургон мечется: то прислушиваясь, то садясь на землю и затыкая уши; два раза он даже вышел на дорогу. И, конечно, Тургон много раз принимался его бранить — один раз настолько вышел из себя, что даже ударил. Пенлод ничего не отвечал — он сам глубоко чувствовал свою вину. Он так гордился Гилфаноном, так хотел похвалиться им перед Пенголодом, может быть, и перед другими бывшими друзьями, что совсем забыл об осторожности.
… Пенлод смотрел ему в лицо, но не видел его выражения: Тургон стоял против солнца, и его длинная тень доходила до Пенлода и падала куда-то ему за спину.
— Ты сказал — до захода солнца, Пенлод. Где он?
— Ну давай подождём, пожалуйста, — ответил Пенлод.
