Тот несколько раз ударил себя пальцами по губам, потом рухнул на колени перед Финродом, стал целовать его руки, потом поцеловал его босую ногу, шепча: «Государь… простите… простите… не гоните меня… простите…». Финроду стало так противно, что он тут же хотел приказать ему убираться прочь из его дома, из города.
«Но ведь он действительно невыносимо боится», — подумал он тогда. — «Какое же чудовище довело его до такого состояния?».
— Гвайрен, кто ты? Где твои родители? Где ты родился? Что с тобой случилось? — спросил он. — Я не верю во всю эту историю с приморским поселением. Ты слишком хорошо пишешь и слишком хорошо говоришь на квенья. Как тебя зовут на самом деле? Я же никогда не буду осуждать тебя за то, что ты оказался в плену. Я тебе поверю.
— Пожалуйста, не надо, — ответил Гвайрен. — Только не это. Я не могу… я не могу. Правда.
Гвайрен сжался у его ног, не смея больше прикасаться к нему, и снова выговорил: «Простите, государь».
Финрод протянул руку и погладил его по мягким золотистым волосам.
«Финвэ узнал о том, как Финарфин поступил с моим братом, и Финарфин убил его. Мой отец убил Финвэ, — думал Финрод. — Нет, нет, этого не могло быть: ведь брат родился только после гибели Финвэ. Но ведь что-то с отцом было не так. С родителями всегда было что-то не так. Я же всегда это знал. Всегда».
Он вспомнил, как все они тогда, в последний раз, когда уходили из Валинора, смотрели в глаза отцу. Финарфин говорил о том, что они нарушают волю Валар, смотрел ласково, робко улыбался — и все они, все, он сейчас знал это, чувствовали, что он лжет. Они не знали, почему Финарфин лжет, и не хотели знать, не хотели думать, что на этот раз скрывается за его застенчивой улыбкой. И все они не смогли послушаться его, не смогли остаться, — даже он сам, так обожавший отца.
— Отец, — выговорил он. — Почему? Что же это?
— Что почему?
Ласковый голос Финарфина заставил его сердце вздрогнуть от боли. Он обернулся, увидел его улыбку, его руки, пояс — пояс был новый, но пряжка, большая, грубоватая, с изображением оленя, которую для повзрослевшего сына сделал Финвэ, была та же. Ему хотелось броситься в его объятия, но он вдруг испугался.
— Папа, — сказал он, — что это?
— Инголдо, ты ведь не прибыл оттуда? Ты ведь родился заново, не так ли? — спросил Финарфин. — О, почему мне ничего не сказали! Ты уже такой взрослый!
— Папа, что это у тебя здесь? — Финрод оглянулся. Послышался ему какой-то странный не то стук, не то шорох; он сперва подумал, что кто-то ещё пришёл с Финарфином, может быть — камеристка, но никого не было.
— Так почему ты не навестил меня раньше? — спросил Финарфин, игнорируя его вопрос.
— Мама… тётя Финдис; я рождён в их семье. Она не говорила мне ничего. Я узнал только несколько дней назад. В доме дяди Ингвэ. От его библиотекаря, — почему-то добавил он, хотя это была не совсем правда — но он не хотел сейчас упоминать о своей встрече с Амариэ, потому что знал, как отец на самом деле не любит её.
— Да? И что он ещё тебе говорил? Что именно? — спросил Финарфин. Финрод не мог понять, почему это так встревожило отца.
— Неважно, мы говорили о другом, — ответил Финрод. — Папа, что с моим братом? С самым младшим? У вас же родился ещё один ребёнок. Шестой.
— А ты не знаешь? — спросил Финарфин.
Финрод не ответил.
— Он сбежал от нас. К тебе, наверное. Он ведь наверняка добрался до тебя? Ответь мне, Инголдо.
— Да. Добрался, — сказал Финрод. — Я знал его. Но он ничего мне не рассказывал о вас. Почему вы с ним так обошлись? Почему, папа?
— Ингвэ знает, что ты тут? Кто ещё?
— Никто. — Он сам не знал, почему солгал: ему не хотелось сейчас упоминать Нерданэль.
— Он всегда плохо себя вёл, а потом сбежал, — сказал Финарфин. — Но мы его найдём. Мы послали за ним. Мы обязательно найдём его и вернём. Это же всё из-за него, ты понимаешь, Инголдо? Мы потом всё расскажем. Мы же хотели, как ему лучше. Особенно я. Чтобы ему никто не мешал. Никто. Когда-нибудь потом, ты понимаешь? А пока нужно было научить его себя вести. Мы его любили. Он ведь вырос таким невзрачным, разве можно было его показывать посторонним! Не то, что ты или Ангрод. А при рождении был таким крупным ребёнком! Совсем не оправдал наших ожиданий. Мы хотели, чтобы он был нашим наследником, единственным, самым красивым, самым лучшим. Если он вернётся, когда-нибудь так и будет. Ты можешь ему сказать, чтобы он вернулся?
— Нет, папа, не могу, — ответил Финрод. — Я не могу сказать ему, чтобы он вернулся сюда. Это же его комната, верно?
