— Всё. Дала мне серебряный.
— И не сказала, кто такая Хельга?
— Нет, хозяйка.
— И цыц, — погрозила госпожа пальцем, — никому ни слова, а то язык отрежу.
Девка прикрыла рот рукой, думая, что продешевила, и нужно было у Хенрике запросить две серебряные монеты.
Наташа вздохнула. Придётся напрямик спрашивать экономку.
С ней разговор вышел коротким. На вопрос, откуда она знает прачку и почему выбор пал на неё, если свои девки нуждаются в работе, Хенрике, опустив глаза, скромно ответила:
— Я знала старую Ольсен, её хозяйку. Частенько наведывалась к ней, когда бывала в Штрассбурхе. Уж очень она хорошо вязала тонкие чулки. И шерсть ей доставляли из Фландрии. Она упокоилась месяц назад. Хельга осталась без угла и работы. А у нас прачка разродилась. Вот я и подумала, почему бы не помочь бедняжке? Сирота, тихая, работящая, слова поперёк не скажет. Бог велит помогать обездоленным и нуждающимся, — перекрестилась, беззвучно повторяя слова молитвы.
Прибежавший Гензель с котёнком на руках, передал приказ хозяина, чтобы пфальцграфиня без промедления поднялась в кабинет. Игривый пушистик, так полюбившийся мальчишке, уютно прописался на его руках, впрочем, уже не возражая, и сопровождал маленького хозяина во всех походах.
Одёрнув утеплённую курточку на пацане и напомнив, чтобы не забывал мыть руки перед едой, окинула взглядом преобразившийся розарий. Теперь садик может зимовать. Клумба у центрального входа была подстрижена в первую очередь. Девушка вспомнила, как объясняла Рыжему, что она имеет в виду под названием «секатор». Сошедшись на том, что это не что иное, как два ножа, соединённых гвоздём, всё же уточнила, что это не совсем так. Достав из сумочки ножнички, продемонстрировала их действие, показав требуемый размер лезвий и длину ручек. Всё же она много хочет от этого времени и этих людей.
Через два дня испытывала «изобретение» на кустах лохматой клумбы. Руди чесал голову, удивляясь, почему ветки нельзя обрезать кухонным ножом, на что хозяйка, фыркнув, предложила:
— А давайте, господин кузнец, попробуйте ножом. И не здесь, а в садике с засохшими колючими стволами роз толщиной в палец, — покрутила перед его лицом указательным пальцем. — На что поспорим, что у вас ничего не получится?
Рыжий насупился: «Насмехается… Ишь, пальцем вертит. Одно это её «господин кузнец» и «вы» чего только стоит». Спорить с хозяйкой? Он что, осёл? За что и получил окативший его стать презрительный ледяной взор, сопровождаемый кривой ухмылкой. Покраснел до корней волос, поняв, что на него впервые с таким небрежением смотрит женщина. Да и краснеть, как ему казалось, никогда раньше не умел.
Фон Россен, хмурясь, сидел за столом, откинувшись на спинку кресла.
Перед ним на высоких изогнутых ножках стояла вытянутая костяная резная шкатулка кофейного цвета. Руки покоились на подлокотниках. Взглянув на вошедшую дочь, указал ей на стул напротив Вилли.
Купец вскочил, приветствуя пфальцграфиню. Придержал под ручку, пока та опускалась на сиденье, настороженно поглядывая на пфальцграфа.
— Вэлэри, господин Хартман просит твоей руки, — без предисловий недовольно выдавил из себя папенька. Перевёл взор на раскрасневшегося торговца, затем на дочь.
Его красноречивый взгляд кричал: «А что я говорил!» Повернул к ней шкатулку, открывая. Без слов стало понятно — подношение.
