Выходя из конференц-зала вместе с другими членами Комитета, Акопян задержался возле нервно курящего Зарудного и сказал:
— На заводе сотня стукачей, не меньше. Весь твой план может рухнуть, если хоть один из них до начала восстания выскочит с завода.
— Я знаю, — ответил Зарудный и посмотрел на Гусько: — Что скажешь?
— Все проходные блокированы «афганцами», и есть люди, которые за ними смотрят. Но я все-таки пойду дам команду быть повнимательней… — и подволакивая протезную ногу, Гусько пошел к выходу.
— А что вы собираетесь делать с Вагаем — спросил Акопян у Зарудного.
— А хрен его знает! — в сердцах сказал Зарудный. — Кто же знал, что все так обернется? Заранее все не высчитаешь. Да пусть пока сидит в котельной, не до него сейчас…
Когда Гусько и Акопян вышли, Зарудный остался один. Загасив папиросу, он подошел к окну и остановился, вглядываясь в темное пространство. Из-за того, что власти отключили подачу на завод электричества, все вокруг погрузилось во тьму и в небе проявилась гигантская россыпь дрожащих зимних звезд. И Зарудному вдруг показалось, что он на маленькой круглой земле, которая летит среди этих звезд неизвестно куда — в небытие, в будущее? А вокруг мрак Вселенной и холодные звезды — черт их знает, есть на них жизнь? А если есть, то неужели там тоже — танки, партийные лозунги, кирпичные заборы и солдаты, греющиеся у костров перед заводскими воротами? А за воротами, на заводском дворе темной неясной массой возвышается стальной настил с двумя гробами. И от всего этого какое-то жуткое ощущение средневековья… Эта девочка, погибшая из-за куска хлеба, эта женщина, поджегшая себя в дверях обкома партии… У Зарудного никогда не было семьи и детей. Бабник, гусар, матерщинник и грубиян — таким знали его рабочие «Уралмаша», а до этого таким же знали его в танковом полку в Афганистане. И даже те женщины, с которыми сводила Зарудного постель, не видели его другим. И все-таки женщины, дети и собаки чувствуют внутреннюю суть человека. Мат, грубость, водка и гусарство были лишь защитной броней, за которой Зарудный прятал значительно большее — свою почти врожденную вину за все, что его окружает, за все, что его заставляли любить с детства и за что он шесть лет воевал в Афганистане. Он родился в 1947 году, в Мордовии, в женском лагере строгого режима. Но не за колючей проволокой, а по другую ее сторону — он был сыном начальника этого лагеря, полковника госбезопасности Зарудного, известного на всю Мордовию своим звериным характером и садизмом при допросах заключенных женщин. 17 тысяч женщин находилось в этом лагере — проститутки, воровки, политические, «бытовички», — и каждый день там были сотни больных, обессиленных, проштрафившихся женщин, для которых полковник Зарудный придумывал все новые и новые наказания-пытки — карцером-крысятником, голодом, бессоницей, жаждой, вырыванием ногтей, электрошоком и просто мордобоем. Тем женщинам, которых Зарудный насиловал во время этих пыток, он сам, своими руками отрезал груди, уши… Затем — мертвых или полумертвых — этих женщин сбрасывали в старую угольную шахту и — «списывали», как умерших на работе.
В 1953 году смерть Сталина положила конец развлечениям полковника Зарудного. Но отвыкнуть от них полковник не мог. Ему было тогда сорок два года, и со всей силой здорового мужика он теперь еженощно пытал свою жену. Шестилетний мальчик часто просыпался по ночам от жутких криков матери, которой в соседней комнате отец выкручивал грудь… Наконец, в середине лета она сбежала от полковника к своим родителям в Кишинев, увезя с собой шестилетнего Степана. Но отец прилетел за ними, избил мать до полусмерти и с помощью молдавского КГБ посадил и жену, и сына в самолет и отвез обратно в Мордовию. И ночные пытки жены продолжались — месяц, второй, третий…
Однажды, когда отца не было дома, мальчик показал матери пистолет, который он выкрал из отцовского чемодана, и сказал, что убьет отца. Мать отняла пистолет и избила Степана, крича, что не его собачье дело, почему она кричит по ночам — может, ей нравится, что отец ее мучает. Конечно, Степан не знал тогда, что его мать уже стала алкоголичкой и мазохисткой, но видел как она целыми днями сонно слоняется теперь по квартире полуголая, с блуждающей улыбкой, постоянно прикладываясь к бутылке и возбуждаясь лишь к вечеру, к приходу отца. Уже в восемь вечера она прогоняла сына в его спальню, надевала на себя зэковскую телогрейку и зэковские бутцы-«говнодавы», и в этом наряде сама провоцировала отца на новые развлечения…
Однако когда Степану исполнилось семь лет, у матери еще хватило ума поставить отцу условие: или он отошлет сына в Кишинев к ее родителям, или устроит его в Ленинград, в Суворовское училище. Отец выбрал последнее.
