…Через десять минут, когда она догнала его на пустой и темной зимней дороге, они услышали в задраенном тучами небе низкий рев вертолета. Мигая сигнальными огнями, вертолет летел в сторону дачи. Горбачев резко столкнул Раису с лесной дороги под ветки деревьев и сам упал рядом с ней в сугроб.
— Ты псих! Идиот! Сволочь! — плакала Раиса, лежа в снегу. — Наполеон сраный!..
Он проводил взглядом удаляющиеся по направлению к даче огни вертолета, резко поднялся, дернул жену за руку:
— Пошли! Бежим! Тут аэродром рядом! Ты слышишь?!
Действительно слева, за деревьями был слышен дальний шум реактивных двигателей. Раиса вскочила и поспешила за мужем не столько в силу преданности ему, сколько от страха остаться одной в этом глухом лесу. А он, Горбачев, уже не выходя на дорогу, шагал прямо на шум аэродрома — по сугробам, через завалы какого-то лесного сушняка. Падал, вставал и снова шел. Раиса, вспотев, с трудом поспевала за ним, стараясь ставить свои валенки в глубокие следы мужа.
Но тут у них за спиной снова послышался вертолетный гул. Теперь вертолет на бреющем полете шел от дачи вдоль лесной дороги, высвечивая эту дорогу мощным прожектором. Но метель уже замела следы беглецов, а сами беглецы в глубине леса снова нырнули в сугроб, под широкие ветки разлапистых сосен. И вертолет ушел дальше, в ночь.
Беглецы подождали, пока шум вертолета утихнет, поднялись и, не отряхнув свои пальто, побежали к ревущим где-то за деревьями реактивным двигателям.
Военный аэродром открылся им сразу, неожиданно, прямо за лесным буреломом.
На заснеженном, освещенном прожекторами поле царила лихорадка боевой тревоги — эскадрильи реактивных истребителей готовились к взлету, машины снабжения и заправки сгрудились у авиастоянок, снегоочистительные машины клином шли по взлетным полосам, расчищая их от снега.
Горбачев кинулся вперед, но не успел пробежать и трех шагов, как две темные фигуры бесшумно бросились из кустов на него и Раису, сбили с ног, опрокинули и… два ножа уперлись в их шеи:
— Тихо! Одежду! Раздевайтесь… — и рука грабителя сорвала с Горбачева его теплую шапку.
Но это интеллигентное, с нерусским акцентом «раздевайтесь» заставило Горбачева изумленно взглянуть на его грабителя, и он вдруг толчком памяти вспомнил его.
— Майкл?? Американский врач?!
Майкл Доввей ошарашенно раскрыл рот:
— Горбачев?!!
А Горбачев уже стряхнул его с себя, отнял свою шапку и властно бросил Коровину, который еще держал нож у горла Раисы:
— Ты, падло, отпусти жену! — и, отшвырнув обалдевшего от этой встречи Коровина, поднял Раису: — Пошли! Некогда!
Коровин сел на снегу, хлопая своими зелеными глазами, а Горбачев вдруг схватил Майкла за шиворот его зэковской робы:
— А ты мне нужен! За мной!
— Куда?
— За мной! За мной! — и уже больше ничего не объясняя, Горбачев с такой силой потащил Майкла вперед, что тот, спотыкаясь в глубоком снегу, послушно последовал за ним — вперед, к аэродрому.
— Миша! Подожди! — крикнула сзади Раиса, не поспевая за мужем.
Он даже не обернулся.
Он выскочил с Майклом на взлетную полосу под луч прожектора, и в тот же миг хриплые динамики пролаяли:
— Посторонние на шестой полосе! Посторонние на полосе!..
И два армейских «газика» охраны с разных концов аэродрома помчались прямо на Горбачева и Майкла Доввея, застывших в скрещении лучей прожекторов.
Горбачев стоял спокойно и даже поднял руку, когда первый «газик» подлетел к нему. Из открытой машины с матом выпрыгнул какой-то молоденький лейтенантик:
— Какого хера?!..
— Молчать! — властно перебил Горбачев и снял с головы шапку, обнажив свою лысину с известным всему миру багровым родимым пятном: — Я — Горбачев!
По отвисшим от изумления челюстям этого лейтенанта и солдата-шофера «газика» Раиса поняла, что они оба приняли Горбачева за выходца с того света.
А Горбачев, не сказав больше лейтенанту ни слова, втолкнул Майкла и Раису в «газик», сам стал рядом с водителем и приказал:
— В Штаб! К командиру полка! Быстро!
И ехал вдоль строя готовых к взлету реактивных истребителей, стоя в «газике» и не одевая шапку на свою голую лысину.
Словно снова принимая парад подчиненной ему армии…
Изумленный Коровин стоял на опушке леса, а потом, придя в себя, кинулся им вдогонку:
— А меня? Меня забыли!..
В Москве, в Диспетчерском Зале Останкинского телевизионного центра царила та нервная обстановка, которая свойственна ожиданию правительственного сообщения чрезвычайной важности. По всем каналам Центрального телевидения и правительственным радиостанциям передавали «Патетическую сонату» Бетховена, увертюру к опере «Весна России» и марш времен Второй Мировой войны «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!».
