Наклонив голову вперед и спрятав подбородок в шарф, девочка побежала по улице, свернула за угол. Темные, заснеженные улицы с высокими слежавшимися сугробами-отвалами вдоль тротуаров, по которым бежала Наташа, были похожи на прифронтовые — ни света уличных фонарей, ни машин. Но в этой пустой темноте, продуваемой леденящей поземкой, слышалось и угадывалось какое-то торопливое движение: людские фигуры выскакивали из подъездов и, кутаясь в пальто, куртки или бушлаты, спешили туда же, куда бежала Наташа. На их пути клацали двери других, таких же темных подъездов, и новые фигуры присоединялись к уже идущим, нет — почти бегущим людям, и все ревниво следили, чтобы тот, кто вышел из дома позже, не обогнал впереди идущих. Заледенелые тротуары гулко отражали их быстрые шаги, муравьиные цепочки спешащих людей соединялись с такими же цепочками, вынырнувшими из соседних улиц и переулков, и вот уже все ускоряют шаг до предела, а потом — бегут. Так спешат в бой, на баррикады и — в очередь за хлебом.
Выбежав, наконец, на темный и вьюжный Гагаринский проспект, люди с разбегу натыкаются на огромную черную очередь-гусеницу, вытянувшуюся на шесть кварталов в магазину «ХЛЕБ». «Кто крайний? — слышатся запыхавшиеся голоса. — Я за вами! Какой номер?..»
Но Наташа не стала занимать очередь. Она увидела пузырь скандала впереди очереди, на маленьком пятачке между крыльцом магазина и хлебным фургоном, и сходу побежала туда. Там, наблюдая за разгрузкой хлебных лотков и крепко держа в руке свои хлебные карточки, стояли под стеной магазина первые три десятка очередников, а рядом с ними затевала драку группа мужиков.
— Дай! Дай я ему врежу по харе!.. — вырвался из рук своих приятелей какой-то хмырь.
И то же самое делал его противник, крича:
— Пусти! Я ему будку расквашу! Я его в жопу е..!
Оба мужика остервенело отшвыривали своих дружков, а те хватали их снова, пытаясь удержать от мордобоя. Ком драки, мата и мелькающих в воздухе кулаков приближался к первому десятку людей в очереди, и люди уже стали шарахаться в стороны, чтобы их не задели, не смазали кулаком по уху. Еще секунда, и таран драки разрушил бы очередь, смял ее. Но в этот миг меж дерущимися возник среднего роста крепыш в потертом кожаном танковом шлеме и серо-желтом армейском бушлате. Это был Андрей Стасов — отец Наташки.
— Вали отсюда! — походя замахнулся на него один из дерущихся.
Стасов перехватил этот кулак на лету. Мужик попытался выдернуть руку, но Стасов, при своем среднем росте и не очень внушительной фигуре, обладал не руками, а настоящими клешнями, как и положено бывшему водителю танка, а ныне механику-контролеру танкового цеха «Уралмаша». И только ощутив на своем запястье стальную хватку стасовской клешни, мужик-горлопан повернул к Стасову свое угристое лицо:
— Че встряешь? По уху захотел?
Стасов улыбнулся. И Наташка, остановившись в пяти шагах, тоже улыбнулась. Она боготворила своего отца за вот эти удивительные улыбки в самые, казалось бы, опасные минуты. Ради таких вот минут она и чай не допивает, и кубарем выскакивает из квартиры — только чтобы не пропустить эту мягкую, душевно-дружескую улыбку на лице своего отца именно тогда, когда над ним уже занесен кулак очередного хулигана. Девочка была уверена, что с такой же улыбкой отец может войти в клетку к медведю и через пару минут выйти оттуда в обнимку со зверем.
— Я же сказал: кончай понтярить, — мягко попросил Стасов, все еще держа на отлете руку мужика, и мужик не выдержал этого сочетания задушевной улыбки с мертвой хваткой стасовской клешни — он усмехнулся сначала одними глазами, а потом и ртом, полным стальных зубов.
— В чем дело тут? — откуда-то из конца очереди подоспел к Стасову здоровяк дядя Петя Обухов — такой же, как отец девочки, «афганец». Никакая сила не могла заставить этих ветеранов войны в Афганистане именовать себя не «афганцы», а «войны-интернационалисты», как писали о них в газетах. На «Уралмаше», где работал отец Наташи, этих «афганцев» было больше пятисот, а по всему городу Екатеринбургу (бывшему Свердловску) — не меньше пяти тысяч. Из них сотни две самых проворных сумели на гребне патриотических преобразований выскочить в партийно-управленческие сферы, но вся остальная масса так и осталась на своих рабочих местах.
— «Афганцы», что ли? — спросил мужик-драчун.
— Ну!.. — басом ответил ему Петр Обухов. — А ты думал?
Год назад, когда сионисты-империалисты решили задушить Россию экономической блокадой, и по всей стране возникли ночные очереди за хлебом, «афганцы» стали добровольными охранниками порядка, их авторитет был куда выше, чем авторитет милиции.
— Ладно, пошли отсюда… — сказал мужик-драчун своей компании, и нарыв драки как-то сразу опал и рассосался, а Андрей Стасов объявил Обухову:
— Ерунда! Театр хотели устроить…
