— Какой танк? — не понял Акопян, а все четверо гэбэшников повернулись к Степану.
— Как «какой»? Да ты офуел, Акопян?! Стасов мой танк угнал, расфуячил его там, а это ж моя продукция, е-мое! Он же на мне висит, этот танк фуев! Так что вы давайте — или подписуйте акт о приемке танка, а тогда фуячьте его, как хотите, или я должон этот танк забрать на фуй, пока его пацаны на улице до винта не разобрали. Я с завода не уйду, пока мне этот танк не вернут!
— Так поезжай и забери этот танк сам! — гаркнул взвинченный Акопян.
— Во-первых, я три часа потеряю на трамвае за этим танком ездить, на фуя мне это надо — это раз! — не сбрасывал напора Зарудный. — Во-вторых, с завода сейчас фуй выйдешь! А в третьих, я без вас не поеду! Там в танке одной электроники на полмиллиона! Может, что и пропало уже, а мне отвечать?
Только теперь Акопян понял, какой спасительный выход подбрасывает ему Зарудный. Мгновенно погасив радостную вспышку своих больших карих глаз, он тут же выругался, словно в большой досаде:
— Вот еф твою беременную сардину! — и повернулся к гэбэшникам: — Извините, товарищи. Речь, действительно, идет о танке, который стоит миллион… — и тут же взял трубку внутризаводского телефона: — Алло, коммутатор! Акопян говорит. Директора завода!..
Через десять минут Акопян и Зарудный в сопровождении начальника заводского отдела технического контроля и трех офицеров КГБ выехали на двух служебных «Волгах» из ворот завода и направились той же дорогой, по которой полтора часа назад промчался Андрей Стасов в танке «Т-90». Сидя рядом с Зарудным на заднем сидении машины, Акопян сказал ему:
— Вовремя ты про танк вспомнил. Бутылка с меня.
Между тем, жена Стасова Ирина, неизвестно как покинувшая завод, шла по улицам к центру города. Скорей всего, и вахтер на заводской проходной, и прибывшие на «Уралмаш» гэбэшники просто не обратили внимания на эту простоволосую, без пальто и без шапки женщину, приняли ее за чертежницу или лаборантку, налегке выскочившую в соседний магазин за сигаретами. И теперь Ирина — по-прежнему в одном домашнем халате и тапочках на босу ногу — шла по промороженному городу, по обледенелым тротуарам и протоптанным в снежных сугробах пешеходным дорожкам. Люди удивленно оглядываясь на нее, провожали ее взглядом из окон трамваев и автобусов и, присмотревшись, замечали не только ее наряд, дикий для такой январской погоды, но и общую странность в ее фигуре, взгляде, походке.
Ирина шла по улицам, как робот, как бездушный манекен. Даже на переходах она не останавливалась и не мешкала, а шагала на мостовую, не обращая внимания на красный сигнал светофоров и не поворачивая головы на гудки автомобилей и трамвайные звонки. Ее глаза смотрели вперед, в одну точку, и не видели дороги, а ноги несли ее тело без участия мысли — ровным и механическим шагом. И именно это ее отрешенное движение заставляло людей не только уступать ей дорогу и оглядываться на нее, но и напрягать память — кто это?.. кажется, я где-то видел эту молодую рыжеволосую женщину?..
Кто-то попытался остановить ее — она не слышала. Кто-то в нерешительности увязался за ней — пожилая женщина, потом еще две помоложе…
Миновав незаконченное, а, точнее, брошенное строительство на том месте, где раньше был дом купца Ипатьева, в котором большевики расстреляли царя Николая Второго и его семью, Ирина вышла на центральную, имени, конечно, Ленина, улицу. За шестнадцать месяцев, прошедших со дня прогорбачевской демонстрации, здесь многое изменилось. Исчезли все пиццерии, «МакДональдс», пирожковые, исчезла яркая голоногая реклама и мальчишки-торговцы газетами, а также — по личному распоряжению нового первого секретаря обкома партии Федора Вагая — исчезла трамвайная линия. Зимний ветер гнал теперь по обледенелым тротуарам и мостовой только какой-то мусор — так выглядит место, откуда позавчера уехал последний цирк…
И лишь возле «УНИВЕРСАМа» — главного городского гастронома — было людно. Правда, внутри гастронома покупателей не было, так как ничего дефицитного не продавали — ни сахара, ни мяса, ни макарон, а создавать очередь впрок, в расчете на то, что здесь, через пару часов что-нибудь все-таки выбросят на прилавок, — таких очередей милиция теперь не допускает. Поэтому, в ожидании «неожиданного» выброса продуктов, люди — в основном, закутанные в тулупы пенсионеры и пенсионерки — либо молча читали на уличном стенде «Правду» с новым указом о повышении производственных норм, либо шаркали валенками по тротуару, ограничивая свой маршрут с восточной стороны гостиницей «Исеть» — нелепым, времен конструктивизма, серпообразным зданием, где иногда в «Пельменной» продают мороженные пельмени, а с западной — стоящей напротив «Большого Дома» двухэтажной коробкой «Промтоваров», где тоже могут «выбросить» дефицит — теплую финскую обувь или корейские мужские рубашки. Эти-то всезнающие старики и старухи, проводящие в очередях и дни, и бессонные ночи, первыми опознали Ирину Стасову:
— Господи! Да это ж… Это ж мать той девочки, которую нонче милиция убила!
— Она! Ей Богу, она! Трамвайная вожатая…
