– Скоро будем выдвигаться. Дядюшки наверняка заждались. Да и, скажу откровенно, хочу успеть на завтрак к Тео. Он готовит как бог, особенно блинчики. Ты обязана их попробовать.
– Сразу бы сказал, что дело в еде! – я шутливо ткнула его под ребро. – Кстати, снаружи похолодало.
– В прерии ночи всегда холодные, это днём адское пекло, – заметил Вик и искоса хитро взглянул на меня. – Но согреться вдвоём в одной постели можно разными способами, да?
– Ты же был против того, чтобы торопить события, – напомнила я, ощутив движение его тела под собой. Он уклончиво ответил:
– Может быть. Но время идёт, и ты покинула меня слишком надолго. Мне это совершенно не понравилось…
Его длинные пальцы скользнули под мои рёбра, а потом ниже, на живот. Если мы останемся в постели дольше, боюсь, благие намерения Вика отсрочить нашу близость превратятся в ничто. Мне было трудно не хотеть его и невозможно не любить, словно то, что он сделал в Скарборо, осталось в Скарборо. Сейчас он был только мой, кем бы ни оказался – собой или Вакхтероном, и каким бы ни был настоящим – добродушным Кархаконхашикобой или страшным, жестоким карателем. Я не знала, как сложится наша дальнейшая судьба, и сейчас хотела забыться рядом с ним. Я вжалась в его грудь своей, припала к губам и огладила их языком, чувствуя, как Виктор Крейн напрягся каждой мышцей.
Он медленно положил на моё горло ладонь и стиснул её. Тогда меня охватили испуг пополам с острым возбуждением, такие знакомые с того дня, как Вакхтерон стал меня преследовать. Я податливо легла в его ладонь, желая показать, что полностью покорна, и хотела шепнуть это, но хватка его обрела жёсткость. Он резко опрокинул меня на матрас и навалился сверху, даже не поморщившись, когда я впилась ногтями в его плечи. Тогда он скользнул по моему телу всё ниже и ниже; замерев дыханием на животе, поднял голову, и мы встретились взглядами. Я забыла обо всём, погружаясь в мерцание света и тьмы перед глазами от каждой его ласки и прикосновения. Он немного разжал пальцы, давая мне больше свободы, и тихо сказал:
– Расслабься.
Смотреть на его смуглое лицо, застывшее у меня между ног, на поднявшиеся лопатки, точно у пумы перед прыжком на охоте, на плавно поднимающуюся мускулистую спину, по которой змеилась встрёпанная коса, было страшно и желанно одновременно, и я вспомнила ту ночь, когда он стоял передо мной коленопреклонённым. Это было неправильно, это было страшно; но я хотела и любила его, человека с двумя жизнями и двумя личностями. И будто у меня был в самом деле выбор, я вдруг пожелала, чтобы он не останавливался.
Он приласкал губами и языком внутреннюю сторону бёдер. Потом вновь поднялся к животу, погрузив язык в чашечку пупка, и опять спустился ниже, к краю белья. Он дразнил меня и не спешил сам, и на лице его отразилась ленивая сытость хищника, поймавшего добычу и готовящегося свернуть ей шею; наконец, он втянул ноздрями воздух с кожи на моём животе, и мне впервые стало щекотно, неловко, стыдно. Я испуганно попробовала сжать бёдра и упёрлась в его плечи руками:
– Подожди, постой…
Обдав меня дыханием, он навалился сверху плотнее и впился губами в тёплую влажную складку поверх белья. Язык вжимал и вкручивал внутрь сырую ткань, проникая на самую малость и заставляя желать больше… больше и глубже. Тогда я перестала стыдиться; только положила ладонь ему на волосы и стиснула их в кулаке, вжала Вика в себя, не желая отпускать ни на миг: мир, казалось, задохнулся вместе со мной, в нём выжгли кислород, опалили грудь до самого сердца.
Я утонула в собственном надрывном вскрике, зажав рот рукой. Темп ускорился, бедро обожгло ласковым ударом его тяжёлой руки, и я просела под ним, чувствуя, как он впивается в меня губами.
Жар раскалил мои веки и опалил губы. Я проглотила живой огонь, порвавший лёгкие гортанным стоном, и услышала его низкий выдох всем своим телом. Толчок за толчком, он выпивал из меня свободу, привязывая к себе не болью и страхом, а теперь наслаждением, и, бросив новый взгляд на него, я поймала ответный, обжигающий. Он смотрел неотрывно на то, как я дрожала и извивалась в его руках, так долго, будто запоминал выражение моего лица в тот момент. И когда всё кончилось, а моё тело натянулось струной, он отстранился и с задумчивым выражением на лице положил подбородкок на мой живот, источая волну спокойствия и властной уверенности.
