– Да, но это всё равно как наваждение. Тот голос манил меня туда, в лес. Ты ждал меня… – я побледнела и сказала чуть громче: – И там был Бен. И Джесси.
На челюстях Вика появились желваки. Он заметно посмурнел.
– И в том тумане я… я видела ещё кого-то… кроме человека со страшными глазами, полными света. Мистер Буги. Мистер Буги…
– Что бы там ни было, – перебил меня Вик, сузив глаза, – всё это уже позади. Здесь тебя никто не тронет. Никто. Обещаю. А я пока должен сделать один звонок, если ты не против.
– Нет.
И хотя голос мой был мягок, я спросила себя, о ком именно говорил Вик, когда смотрел в лицо того убийцы – потому что один явно узнал другого, но не мог поверить, что они встретились как враги.
Начались зимние каникулы, я была свободна и не сказала матери правду, собираясь на встречу совсем не с подругами. Стоило Вику вернуться в мою жизнь, как я снова лгала. Но повод был – и ради него можно было солгать ещё тысячу раз.
Он вышел из такси первым и окинул взглядом двухэтажный дом в викторианском стиле – не старый, а всё же больше старинный, с высокими дубами и ивняком, которыми поросла вокруг чаща. На ветке одного из могучих деревьев покачивались простенькие самодельные качели.
Вик застыл, с отрешённым лицом разглядывая это место, но я вышла следом и взяла его за запястье, поглаживая ладонь большим пальцем. Он посмотрел на меня и улыбнулся, неискренно и слабо, однако всё же я добилась того, чтобы он малость оттаял.
Прошло два дня после смерти его бабушки, и за это время Вик лишь написал мне с просьбой передать вещи, в которых Аделаида Адсила Каллиген хотела упокоиться. Я ответила, что хочу помочь в подготовке похорон, и он согласился.
В похоронное бюро «Гумбольдт и Сэйл» мы обратились не случайно. Вик сказал, что хорошо знаком с его владельцами и именно у них оставлял Цейлон на время, пока мы отдыхали в лагере, а после – когда лежал в госпитале. Стоило ему это произнести, как я вспомнила всё: гитару у костра, наш разговор на скамье у столовой… Ту страшную ночь, когда он явился ко мне под маской Крика. И вечер Хэллоуина – тоже. С тех пор произошло столько всего, что я не понимала, правильно ли поступила, снова подпустив Вика к себе. Иногда, глядя на его резкий профиль, казавшийся мне теперь по-особенному хищным, я вспоминала ту первую встречу, в которую он каблуком ботинка впечатал в ковёр лопнувший стеклянный шар – подарок папы; ту встречу, когда предупредил, что убьёт меня, если я посмею сделать что угодно против него, – и не могла простить. После открывшейся жуткой правды он дал мне время, и мы ни разу не обсудили то, что случилось на моих глазах, но я, кажется, начала лучше понимать,
«Заслужили ли они умереть так страшно… и умереть вообще?» – шепнул мой внутренний голос, и я предпочла оставить вопросы без ответов.
Мы шли по траве, припорошенной снегом. Я опустила глаза и улыбнулась, поняв, что мы с Виком, не сговариваясь, обулись в мартинсы.
– Ты всё-таки подпольный модник, – я пихнула его в бок локтем.
– Не издевайся, – Вик усмехнулся, – этим ботинкам уже лет десять, и они у меня на любую погоду, включая лето.
– Оправдывай свое отменное чувство вкуса и дальше.
– У меня индейское чувство вкуса. Меня не раз штрафовали на трассе за езду в индейском виде. Знаешь, что это?
– Нет.
– Это когда у тебя рожа вот такая, как у меня или у любого мужика с обложки Карла Мая, и не дай боже надето что-то замшевое, расшитое или с бисером.
Он обнял меня за шею и чмокнул в макушку. Прищурился. В прищуре том я узнала отстранённую, волевую холодность Вакхтерона. Сегодня Вик выглядел куда строже обычного – в чёрной водолазке, в старом чёрном пальто до колен и шерстяных свободных брюках. Я рядом с ним, конечно, выглядела сопливой школьницей в своей свободной куртке и джинсах. Вик с усмешкой пропустил между пальцев мою толстую тёмную косу:
– Подражаешь мне?
Я с улыбкой дёрнула его косу, тугую и каштановую, похожую на плётку, пляшущую при каждом шаге между лопаток:
– Просто в паре это эффектно смотрится.
– А мы пара? – вскинул Вик брови.
Вот же негодяй! Я не имела в виду ту пару, которую имел в виду он, и увильнула:
– По крайней мере сегодня – да. Потому что одному тебе со всем этим не сладить, Шикоба.
Он ничего не ответил. Может, потому, что я была права.
Мы поднялись на высокое каменное крыльцо, и Вик постучал медным молоточком в дверь. Я прочла на бронзовой табличке возле неё:
