– Только не говори, что мы больше не увидимся.
Его голос был так спокоен, а во взгляде – столько боли, что я молча обняла его за талию, спрятав руки под пальто на рубашке и вжавшись лицом в его грудь.
– Я уеду только на три месяца, – глухо сказала я. Врать было бесполезно. Он мог найти меня где угодно. – В Бангор, в колледж. Вернусь в апреле, получу стипендию, и… знаешь, это всё потребовала мама. Я не хотела бы… Я не хотела от тебя сбегать, Вик.
Он медленно кивнул. Положил ладонь на мой затылок.
– Я понял. У тебя бы и не вышло. Значит, Бангор?
От этих слов мне стало здорово не по себе, потому что я вспомнила ту ночь и коленопреклонённого Вакхтерона перед собой. Теперь же, при свете тусклого дня, Вик улыбнулся мне, слабо и совершенно вымученно:
– Сейчас меня здесь больше ничто не держит. Я поеду с тобой, если захочешь.
Но я покачала головой и отстранилась от его груди. Он смотрел так, будто у него внутри что-то оборвалось. Я же чувствовала, что совершаю ошибку. Знала, что буду тосковать по нему каждую минуту… но то, кем он был и что совершил, ясно дало понять: нам нужно время, чтобы всё обдумать и принять определённое решение.
– Я хочу побыть немного одна, Шикоба. После всего, что случилось, немного прийти в себя. После всего, что ты сказал мне там и сделал.
Он сузил глаза, отвёл прядь моих волос со лба. Погладил по голове. Делал это так, словно умолял никуда не уезжать, хотя говорил: хорошо, надо так надо. От его вида с души воротило.
– В апреле я вернусь, и всё будет как прежде, но я не хочу, чтобы ты ссорился с моей семьёй, – продолжила я спокойно, хотя внутри всё перевернулось от собственной лжи. – Я никуда не денусь. Мы всё решили. Только отпусти меня теперь.
Сердце колотилось в горле, и мне хотелось ударить себя по щекам за эти слова. Ведь я до конца не знала, правда это или нет.
– Никогда, – твёрдо сказал он, и в этих интонациях я узнала Крика. Тогда мягко добавила, положив ладонь выше брючного ремня на его живот:
– Но я твоя, а ты мой. Разве ты не ощущаешь всего, что я чувствую?
– К кому именно и что ты чувствуешь, Лесли Клайд? – вкрадчиво спросил он.
Даже без маски это был именно Вакхтерон. Поневоле я поджала плечи, ощущая себя совершенно беспомощной рядом с ним, и прибавила:
– Это пойдёт нам двоим на пользу.
Тогда Виктор Крейн, сглотнув, кивнул и опустил глаза. Посмотрел на носки ботинок. Потом снова на меня, заботливо стряхнув с моих плеч снег.
– А если нет?
Я не нашлась, что ответить, и просто обняла его, понимая, что слёз уже не остановить.
Накануне Рождества мы с Виктором Крейном попрощались на индейском кладбище под старым вязом. Он поцеловал меня в лоб, и ни один его жест не выказывал обиды.
За толщей бетонных стен, за пеленой стеклянных окон, в бетонном колодце, который сеятельница раздоров, богиня информации и человеческих наук, покровительница разума, обманщица и жрица древних богов, праматерь пауков, Иктоми, могла сделать бездонным, глубоким сном забылся многоглазый бог Хейока. Когда-то давно ему поклонялись индейские племена от Небраски до Манитобы – и санти, и дакота, и вахпетоны, и надуессиу, и охенонпа, и янктонаи[14], и другие из очети шаковин, Семи Костров Совета[15], и молились перед сложной охотой и смертным боем именно ему, неудержимому весельчаку, всесильному Хейоке, Голосу Духа, поскольку он был не только богом гроз и молний, богом кошмаров и провидческих сновидений, но и воином, и охотником, и покровителем собственного культа, который чтил и жил по его заветам. Святыми людьми были те, кого избрал Хейока: тогда он являлся к ним во снах, и, если люди эти не проходили сквозь особые церемонии, чтобы стать его последователями, на всё племя обрушивались страшные беды. Жрецы культа Хейоки были, как и их владыка, очень противоречивы. В доказательство своей веры они вели себя противоестественно: подобно ему, смеялись, когда им было грустно, и плакали, когда становилось весело. Натерев кожу снадобьями из соков тайных растений, которые им во снах показывал многоглазый покровитель, они совали руки в огонь и жаловались на холод, а растираясь кусками льда, пока не окоченеют, в голос смеялись, как им жарко. В бою это были неукротимые могучие воины, которых не страшили ни раны, ни смерть; в племени – неприкасаемые шуты и плуты, через которых Великий Дух взывал к вождям и старейшинам, диктуя свою волю, ибо и сам Хейока, немой бог, был при сотворении мира эхом его голоса.
