Земля на могиле коллекционера еще просесть не успела, а его детишки тут же начали сражение за наследство. После нескольких дней ожесточенных споров, переходивших в рукопашные схватки наконец-то разделили коллекцию на четыре части, да и те потом дробились, с учетом интересов бывшей жены и каких-то племянников. А в результате — Ушаков все равно достался мне, другие сто пятьдесят экспонатов уникального собрания, несомненно, представляли интерес, но не больше. И где они сейчас — кто знает об этом. Бедняга Ситников, неужели он не догадывался о дальнейшей судьбе коллекции, которой отдал всю жизнь?
Может быть, и догадывался. Мне сейчас тоже гадать нужно, благодаря классу работы Дюка. Зря я ему в свое время не рассказал старинную легенду, которой сразу попотчевал меня Вышегородский, стоило мне только начать работать в нашей семейной фирме. Сейчас бы не ломал голову над догадками, а обладал нужной информацией.
Однажды, когда я принес тестю прекрасную работу Пуссена, он задал вопрос, как тогда показалось, совершенно не по делу. Вышегородскому стало любопытно, каким образом Пуссен попал к старичку, который содрал за эту картину аж пятнадцать рублей. Я мог ответить на любой вопрос, касающийся Пуссена, даже назвать дату создания уже атрибутированной картины, но только не на этот. Тесть посмотрел на меня с высоты опыта прожитых лет, поудобнее расположился в своем любимом вольтеровском кресле и сказал:
— Я тебе поведаю одну притчу. Ее рассказал мне мой отец. А ему — дед. И ты расскажешь ее своему сыну, когда тот подрастет.
Неподалеку от караванного пути сидит купец со своим слугой. Его внимание привлек торговый караван, проходящий вдали.
— Узнай, куда идет этот караван, — приказал купец слуге.
Тот убежал, вернулся и доложил:
— Караван идет в Хорезм.
— А что везет этот караван?
— Не знаю, — сказал слуга.
— Узнай, — приказал купец.
— Они везут ковры, — слуга прибежал уже запыхавшись.
— Какие?
— Персидские, — доложил слуга после того, как снова сбегал к каравану и обратно.
— А сколько они стоят? — равнодушно спросил купец, и слуга из последних сил отправился узнавать цену.
— Так вот, не следует уподобляться этому слуге, — продолжил Вышегородский. — Тем более, что ты сам прекрасно понимаешь: основа любого предприятия — достоверная, обширная и тщательно проверенная информация.
Подобно слуге из притчи, я съездил к старичку и еще раз убедился в том, что старинные легенды полезны, а Вышего-родский имеет полное право наставлять меня в подобной манере. Потому что благодаря его, на первый взгляд, ничего не значащему вопросу мы вышли на собрание, в котором были работы, рядом с которыми подлинная цена Пуссена могла показаться медным пятаком в кепке нищего.
Так что придется подключить к этому делу Босягина. Он наверняка уже зализал свою рану, а рассказывать Босягину старинные легенды нужды нет. Он свое дело туго знает, в отличие от Дюка. Впрочем, тут я, кажется, немного перегнул. В конце концов Дюк — прекрасный специалист в своей области, и работа Босягина с ней имеет только точки прикосновения, не больше. Так что просчет здесь исключительно по моей вине. Если руководишь людьми, ты обязан уметь делать их работу не хуже. Одно только утешает: при необходимости я сумею справиться и с обязанностями Дюка, и с работой Босягина.
Приехав домой, я тут же убедился, что за время моего отсутствия здесь произошли серьезные перемены. Из кабинета исчез подсвечник работы Береля, в гостиной появилась новая мебель, а Сабина даже не попыталась закатить очередную истерику. Моя дорогая жена сходу повисла на мне, однако я не собирался участвовать в соревнованиях по бегу с грузом на шее и постарался как можно быстрее отцепить ее руки.
— Ты что, не видишь, еле на ногах стою, — рявкнул я на всякий случай, потому как сразу догадался — что-то случилось. И если Сабина подлизывается, вместо того, чтобы рассказывать, где я, по ее мнению, шатался столько дней, это может означать только одно: наш сынок уверенно идет по стопам своего дружка Константина.
— Где мой подсвечник? — спрашиваю жену, падая в кресло.
Сабина опустила глаза и сразу стало понятно — я попал в цвет.
— Ты не будешь ругаться? — тихо спросила жена.
— Если тебе не хватило денег на трамвай, чтобы доехать до сумасшедшего дома, и ты решила продать подсвечник, мой вопрос может остаться без ответа.
— Ты сам виноват, — перешла в наступление Сабина. — Ребенок растет без отца. Что ему даст только женское воспитание? Думаешь, если ему постоянно какие-то подарки подсовываешь, этим внимание отца должно ограничиваться? Ошибаешься, Гарику внимание нужно, а кроме подзатыльников, другого общения ты не признаешь. Так…
— Короче, что он натворил?
— Игрался, случайно диван поломал. И кресло. Между прочим, Гарик сам решил починить мебель. А что ему делать, если в доме мужчины нет? Словом, гвозди он нашел…
Я от души расхохотался — сердиться уже не было сил. И явственно представил, как Гарик вколачивает в изуродованную мебель гвозди, используя вместо молотка платиновый подсвечник.
