Ловушка для птиц полностью

Вернее, все не так с Д. Он испытывает чувства, которых не испытывал никогда прежде, – и даже не подозревал об их существовании. Он как будто бы снова стоит в футбольных воротах, но привычная сноровка потеряна. И множество мячей – вместо того чтобы быть отраженными – со всего размаху ударяются ему в торс, плечи и голову. Это даже не мячи, а пушечные ядра, потому что от каждого такого удара Д. испытывает боль. Когда он подолгу не видит Девушку, боль становится совсем уж невыносимой. И хорошо бы разыскать виновницу его страданий, благо это не составило бы большого труда. Разыскать и попросить помощи, ведь просить помощи – не зазорно, даже если ты мужчина. Так всегда говорила бабушка, и Д. склонен верить ей.

Но это невозможно.

Они незнакомы и никогда не были знакомы.

Нельзя же в самом деле считать знакомством те несколько минут, что они провели в кафе, за длинной стойкой перед окном. Девушка села рядом, на высокий стул с длинными чугунными ногами, хотя мест за столиками (с обычными стульями) было полно. Не из-за Д., который забился в самый угол, потому что чувствует себя комфортно лишь тогда, когда его не замечают. Не из-за него, а… из-за чего?

Возможно, ей просто хочется сидеть на высоком стуле и смотреть на улицу.

Хотя ничего особо примечательного в этой улице нет. Ни шкафов до потолка, как в магазине с книжной стариной; ни сцены с актерами, как на открытках театра Кабуки. А есть лишь широкий проспект с трамвайной линией посередине. Светофоры, остановки, заляпанные грязью машины, похожие друг на друга высотные дома.

Девушка пила кофе, на что-то отвлеклась и уронила ложку. А Д. поднял, за что удостоился легкого кивка головы. Хоть бы и так, уже хорошо.

Волосы у Девушки темные и красиво взъерошенные, изгиб профиля хочется немедленно повторить, проведя пальцами в воздухе – или коснувшись ими запотевшего стекла. От нее так сладко, терпко и волнующе пахнет, что у Д. сразу же начинает кружиться голова, а в голову лезут самые глупые и непредсказуемые мысли.

Предсказуемые.

Вот бы она уменьшилась до размеров бражника! И тогда Д. положил бы ее в коробок, а коробок спрятал бы под подушку. Но не для того, чтобы Девушка испустила дух, а чтобы… навсегда осталась с ним. Чтобы Д. мог любоваться ею каждую минуту. Когда только пожелает.

Но это невозможно.

Несмотря на то что они иногда (на самом деле очень редко) случайно сталкиваются, Д. никак не проявляет себя. Да и что он может сказать? «Привет, я тот парень, который поднял ложку, которую ты уронила». Вот если бы у него еще оставалась бровь-альбинос (полностью прекратившая свое существование после экспериментов с басмой)! Или его карьера великого вратаря состоялась…

Привет, я тот парень, у которого самая необычная бровь в мире. Ну, ты видишь и сама.

Или:

Привет, я тот парень, который великий вратарь, который выиграл чемпионат, который показывали по телевизору.

Ложка на этом эпическом фоне выглядит смехотворно. И навеки запечатывает рот Д., способный исторгнуть из себя приветствие. И все же его не покидает предчувствие, что рано или поздно они с Девушкой обязательно столкнутся.

Близко.

Даже хлопья театрального снега не смогут втиснуться между ними.

…Чтоб ты сдох, – подумал Брагин. Хотя смешно желать смерти и без того умершим.

Едва начав копаться в прошлом Филиппа Ерского, которое привело к столь печальному настоящему, Сергей Валентинович сделал сразу несколько открытий. Не то чтобы неприятных, но в какой-то мере – неожиданных.

Филипп Ерский определенно был баловнем судьбы. Писаным красавцем, и к тому же – талантищем, которые появляются на музыкальном небосклоне раз в десятилетие, а то и реже. Его концерты были распланированы едва ли не на два года вперед; он перемещался по миру свободнее, чем Брагин по своей Петроградке; он выступал с самыми прославленными оркестрами, с самыми выдающимися дирижерами. Его можно было обнаружить на фото с политическими деятелями и еще сохранившимися кое-где августейшими особами. Дом под Валенсией, квартира в Карловых Варах, двухсотметровый пентхаус в Питере… Стоило ли обзаводиться всем этим добром, чтобы найти конец в однокомнатной берлоге на окраине города?

И что вообще привело туда Филиппа Ерского?