– Почерк очень схож… Но что мы знаем об этой банде? Крайне мало, а правильнее сказать, почти ничего! По показаниям бабки и ее квартиранта нам известно, что грабителей двое. Молодые. Примерный возраст – от двадцати пяти до двадцати восьми лет. Особых примет не имеется. Во всяком случае, ни бабка, ни квартирант ничего такого не заметили. Правда, свидетели они не бог весть какие: одна полуслепая, а другой насмерть перепуганный и со страху ничего не помнит.
– Я тут переговорил со своими информаторами. Никто о них ничего не знает.
– У меня тоже ничего не получилось… Уверен, что это только часть банды. В действительности бандитов больше. А почему о них никто не знает… Банда закрытая! Так бывает, когда повязаны родственными связями, а такие друг друга не сдают, – заключил Щелкунов. Зябко поежившись, Виталий Викторович предложил: – Ну что, Валя, пойдем, что-то холодать стало.
Развалившись на стареньком диване и беззаботно заложив руки за голову, Василий Хрипунов наблюдал за женой. Надежда, не замечая пристального взгляда мужа, кокетливо прихорашивалась перед зеркалом: подводила губы, поправляла прическу, поворачивалась то одной, то другой стороной к зеркалу. В последние два года Надя буквально расцвела: из девчонки-подростка она превратилась в красивую девушку со всеми приятными для мужского взгляда женскими выпуклостями. Девок вокруг вроде бы много – так и растут пустоцветами, многие их них никогда мужской ласки не узнают, – среди них можно подобрать деваху поярче да поэффектнее, но как-то с Надеждой было милее. И улыбнуться может по-особенному, и прикоснуться иначе, так что дрожь по телу пробирает. «Будто бы околдовала, так и смотрел бы на нее, не отводя взгляда!»
Василию хотелось видеть свою жену в ярких и дорогих платьях, в нарядной шляпке и непременно в белых перчатках, как у настоящей леди, в босоножках на высоких каблуках. Не без тщеславия он думал о том, что великолепием своих нарядов Надежда вряд ли уступит разодетым самоуверенным дамочкам на немецких ретушированных открытках. Однако Большак не без удивления отмечал, как быстро вместе с внешностью меняется и характер супруги. Она уже давно успела усвоить, что нравится мужчинам, и беззастенчиво пользовалась своей властью над ним. «Ну и пусть! – без сожаления подумалось Хрипунову. – Есть в этом что-то занятное, когда исполняешь капризы такой видной барышни, как Надька!»
Хрипунов уже с улыбкой вспоминал охвативший Надежду ужас, когда в очередной раз он ввалился в дом с мешком украденных вещей. Надька, прежде молчаливая и покорная, в тот раз завопила истошным голосом. Валялась в ногах, хватала цепкими пальцами за его штанины, требовала, чтобы он дал ей слово не заниматься грабежами. Василий, еще не успевший прийти в себя после удачного разбоя, угрюмо и неумело пытался успокоить жену, говорил сбивчиво и по-мужицки откровенно:
– Дурочка, я же для тебя стараюсь. Не хочу, чтобы ты выглядела хуже других. Ты что, замухрышкой, что ли, хочешь выглядеть? Я перед корешами со стыда сгорю, если такая красивая бабенка, как ты, в лохмотья будет одеваться! Люблю ведь я тебя! Продадим все это, а там покупай что захочешь! Только переждать нужно немного, пока разговоры не утихнут.
Надежда успокоилась не сразу, некоторое время дулась. Он и сам неделю не подходил к мешку с вещами. А потом вытряхнул содержимое на пол и из множества платьев выбрал самое броское – черное, с большим лиловым бантом у самого плеча.
– На, возьми! Примерь, – протянул он вещь Надежде. – Пообносилась вся! С платьем, что сейчас на тебе, только милостыню на паперти просить. Да и то стыдно станет!
Надежда колебалась недолго, а потом примерила платье, оказавшееся ей в самую пору. Василий не мог не заметить, как ее глаза неожиданно радостно блеснули. «Наконец-то угодил!» – не без удовлетворения подумал он.
После этого случая Надежда уже не задавала ему вопросов, куда именно он направляется на ночь глядя и с какой целью. Терпеливо дожидалась мужа, поглядывая в окно. Большак возвращался чаще всего под утро, небрежно бросал мешки с награбленными вещами на пол и негромко распоряжался:
– Присмотри что-нибудь для себя. Может, понравится. Остальное на рынок снесем. Там и продадим.
Совсем скоро у Надежды появился вполне сносный гардероб, в котором было несколько вечерних платьев, множество разноцветных шерстяных кофточек и блузок, несколько демисезонных пальто, шуба из песца и плащ из кожи. Обилие одежды и нижнего белья делало ее в собственных глазах барыней, и она с легкостью расставалась со своими устаревшими туалетами – дарила подругам поношенные босоножки, слегка запачкавшиеся платья, чуть помятые шляпки…
– Мы уже не справляемся. Твоя мать будет наши вещи на Колхозном рынке продавать, – однажды сказал Хрипунов. – Я с ней уже договорился. Там какая-то ее знакомая бикса торгует. Но этого мало. Не мешало бы своего человека на Чеховском базаре иметь, на Еврейской толкучке… У тебя, случайно, нет никого на примете?
