Викинг Бьерк, всплывший в Ватикане через четыре года, о чем-то договорился с очередным Папой, которым после Уголино, стал Иннокентий IV, и спешно отправился к венецианскому дожу Якопо Тьеполо. А уже оттуда, на боевой галере к северному берегу Черного моря. Там он пропал на два года, но видимо, что-то накопал, потому, как в Ватикан вернулся уже с доверенным лицом Биргера, его сыном, епископом Бенгтом и привез Папе рисунок языческого монумента. После приема Папой, оба срочно убыли к Тьеполо и, уже на пяти галерах, отправились по новому маршруту, к восточному берегу Средиземного моря. Там галеры высадили войска и простояли год, ожидая их возвращения. Так и не получив никаких вестей, от ушедших в сторону Баальбека Бьерка и Бенгта, на четырнадцатый месяц, согласно предписания дожа, снялись с якорей и вернулись в Венецию. Далее никаких известий от пропавшей экспедиции не поступало.
Все-таки, время на Мальте я потратил не совсем зря. Зависая на просторах инфосети, случайно, как я тогда думал, раскопал фотокопию привезенного когда-то Иннокентию IV рисунка. И тогда же мне попалась на глаза фотография того, что осталось от стелы, на холме в десяти километрах севернее Пальмиры. Многие уже и не помнят, но во время гражданского противостояния в начале этого века, в двадцатые годы, в результате не прекращающихся боев, шестнадцати метровая стела на вершине холма рухнула, явив на обозрение неприглядный каменный столб, который, по слухам, стоял еще задолго до восстановления Пальмиры царем Соломоном, после разрушения той ассирийцами, как пограничный знак Тадмора. Сопоставив два изображения, рассказ реконструкторов и свои сны, я понял — выбора у меня нет. Стелется моя дорожка на юго-восток, в пустыню.
Собрал все вышеперечисленное, сдал в багаж, сел в самолет. По прилету, забрал баулы и устроился на ночевку в гостиницу при аэропорту. Солнце уже клонилось к горизонту. Подготовился к завтрашнему раннему выезду: загрузил все, во взятую напрокат, небольшую рабочую лошадку, производства иранского автомобильного завода Iran Khodro, по имени «Samand Pony», в моем варианте — универсал, хотя основная их масса — пикапы. Запасся здесь же, в аэропорту, едой и водой.
Встал среди ночи и поехал. Хорошо, дорога пустая, людей нет, — два часа езды, и вот, стою я у подножия, пологой с одной стороны, каменистой горки. Что, какие координаты? Пожалуйста, записывайте: 35°00'82.36"N 38°23'34.95"E.
С первыми лучами солнца принялся за работу.
Для начала, я определил координаты вершины с помощью GPS. Они, конечно, были давно известны, я вам их дал, но таков порядок и не мне его менять. Для того чтобы получить открытый лист на раскопки, одного членства в Археологическом обществе, недостаточно. Хочешь — не хочешь, а документацию делать надо.
Поэтому потратил час на обмер холма тридцатиметровой рулеткой, с нанесением кроков. Все, оставшееся до вечера время, устраивал пляски с бубном вокруг анализатора, а иначе, мои безрезультатные попытки заставить его выдать хотя бы что-нибудь осмысленное, назвать нельзя.
Вопреки пословице, — кто рано встает, тот просто не высыпается. Никто и ничего ему не дает. По крайней мере, мне. Геоанализатор, оказался явно неисправен.
Из-под пластиковой коробки корпуса слышался тихий писк, явно не свойственный устройству, собранному на поликристаллах. Индикатор обработки, уже минут двадцать, совершенно бессовестно «висел» на отметке «девяносто пять». Я вымотался и обливался потом, почти падая с ног, перезагружая анализатор (двенадцать раз), проверяя мультидатчики (четырнадцать раз), истоптал весь холм, куда тому пресловутому стаду местных баранов. Таскал анализатор с места на место и, зуб даю — если бы я знал, что могу сделать хотя бы что-нибудь, способствующее получению результата, пускай самую малость, я бы это сделал! И не важно — мантры читать, собрать мини-макет прибора и, подобно колдуну вуду иголками его в самые болезненные точки тыкать, или раскрутиться вокруг себя и плюнуть во все стороны сразу, сделал бы, не задумываясь!
Но, танцуй ты, не танцуй — все равно каблуки мешают…
Снизу, от прогретой солнцем пустыни и выцветших жиденьких кустиков у подножья, разделенных уходящим вдаль проселком, к вершине холма, на котором я мучился с неподатливым прибором, поднимались смешанные волны зноя и дорожной пыли. Жара изматывала, а Солнце, похоже, решило сделать из меня мумию. В пару глотков допил горячий, выдохнувшийся, якобы квас.
Фу! Гадость-то, какая! Пойду, воды из машины возьму, запить.
Вокруг каменной бабы висело едва различимое марево зноя. В текущем контексте, «баба» — тот столб, о котором я говорю и это совершенно условно. Не похож он на «бабу» — так, просто поставленный на попа большой длинный камень, напоминающий обкусанную местами ровную сардельку или палку копченой колбасы.
