Все сложилось… нет-нет, не пошло – предсказуемо банально. Привыкшему побеждать, уверенному в себе на сто с половиной процентов, удачливому, жесткому, а порой и жестокому бизнесмену Игорю Ладонину приглянулась девица. Как запросто могла приглянуться любая другая вещь. Он захотел ее столь сильно, что не пожалел времени и денег – очаровал, отбил, забрал к себе и получил удовольствие. Здесь: как от девицы, так и от самого процесса добывания. Но в какой-то момент неминуемо наступило пресыщение: страсть превратилась в привычку, а некогда чужое – в окончательно свое, которое никуда уже не денется… И вот тогда эту самую вещь водрузили на каминную полку.
Слов нет, она и здесь, на этом почетном месте, пока еще смотрится вполне изящно. И даже пыль с нее пока еще периодически сдувают. Вопрос: надолго ли хватит усердия хранителя? Не настанет ли такой день, когда о существовании этой вещи элементарно забудут? Пусть даже не по злому умыслу, а так, исключительно по рассеянности. В конце концов – кто она в жизни Ладонина? Даже не бюрократический штампик в его паспорте. Даже не мать его ребенка, о котором Полина всегда мечтала в разы больше, чем о пресловутой загсовской отметке.
Круг замкнулся. Она снова сидит одна. Снова в полуподвальной, напыженной от собственной элитарности и крутости кафешке. И снова раскладывает пасьянсы своей непутевой и нескладной бабьей судьбы. И что же дальше? Опять в слезы?
Ольховская поймала себя на мысли, что сейчас ей безумно хочется немедленно, буквально сию секунду плюнуть на все и спрыгнуть с этой самой полки. Раз и навсегда! Оставить Игоря, уйти и вернуться в более привычный, более комфортный для себя мир. Со всеми его, мира, немудреными радостями, проблемами, страстями и страстишками. Причем, в первую очередь, уйти именно ради последних. Уйти, пока еще не до конца, не до критически последней песчинки истекло ее женское время, ее «время Ч». После которого само слово «страсть» уместнее всего сочетается разве что со словом «алкоголь».
В эту минуту она почти физически ощутила, как ей не хватает эмоций, не хватает любви, понимания и тепла. Ощутила и поняла, что без этих обязательных составляющих она просто не умеет, а главное, не хочет жить. Без них она все равно что дорогая роскошная иномарка с пустым топливным баком, застрявшая ночью на богом забытом проселочном тракте. Вроде бы и смотрится шикарно, вот только движения нет…
«Боже, о чем я только думаю?! – словно очнувшись, укоризненно одернула себя Ольховская. – Игорь в тюрьме, Толик погиб, Саныч в больнице, фирму лихорадит, а я сижу здесь и разрабатываю план подкопа. Словно к попытке бегства. Дескать, выкручивайтесь сами, как хотите. И мерси за прием».
Она затребовала счет и, не дожидаясь, пока официант принесет сдачу, вышла на улицу. Ей было ужасно стыдно за свои крамольные мысли. По дороге домой она пообещала самой себе, что больше никогда, ну хотя бы в ближайшее время, пока не утрясется с Игорем, не будет думать о «белой обезьяне». Вот только в строгом соответствии с небезызвестной философской притчей получалось это у нее довольно плохо.
Так оно всегда и бывает: то взлет, то посадка; то снег, то дожди… Сегодня Козырев полдня промаялся от безделья, не зная, как убить время. А вот завтра, в день загодя распланированной встречи с Катериной и Смоловым, придется вставать ни свет ни заря и, затарившись в ближайшем киоске «антиполицаем», мчаться на службу. Увы и ах, но это была она, мать всех «грузчицких» подстав – внеплановая и внезапная Подмена.
Горящую путевку в жизнь диспетчер отдела выписал по телефону в двенадцатом часу ночи, когда Козырев уже балансировал на грани мертвецкого сна и полумертвецкой яви. Паша с трудом врубился в суть происходящего, на автопилоте завел два будильника – обычный и на мобильнике (мастерство не пропьешь!), и лишь тогда, не раздеваясь, рухнул на диван. Так и уснул – мордой в тряпках.
Здесь следует заметить, что внеплановой свалившаяся на Козырева подмена была лишь отчасти. События последних недель недвусмысленно указывали, что нечто подобное в обозримом будущем вполне способно сдетонировать и случиться. Так, собственно, и вышло – водитель «семь-три-первого» экипажа, за руль которого спешно высвистали Козырева, накануне днем, что называется, пострадал за правду. В данном случае – в ходе краткосрочного боевого контакта между участниками экипажа и охранниками частного детского садика «Солнышко».
