Я молчу и только ресницами хлопаю. Я рассчитывала, что начнет со скандала, а его спокойствию даже море может позавидовать. Единственный вариант — ему не сообщили. Видимо, управляющая посчитала, что нет смысла лезть в чужие дела, но…
— Мира?
— А? — встряхиваюсь и откидываю ненужные мысли.
— Одевайся, говорю, — отвечает с нарочито насмешливой улыбкой и проходит внутрь, заполняя собой всю крохотную прихожую.
— Зачем? — наверное, не стоило игнорировать его сообщения.
— У меня лишь один месяц, так что я не буду ни дня терять, — подталкивает к спальне и торопит, — собирайся скорее. На свидание идем.
Мимо пролетают обшарпанные одноэтажные домики с облезлой краской, заброшенные и заросшие травой до колена скверы, пустыри, оскверненные мусором, и бесконечные леса. Внедорожник уже точно выехал за пределы Москвы, и если не так давно мне казалось, что еще чуть-чуть, и мы приедем, то теперь я буквально за каждым поворотом надеюсь на то, что Тимур начнет притормаживать. Он педаль газа не отпускает, напротив — давит сильнее, отчего мотор под капотом рычит, за скоростью гоняется.
— Ты меня убивать везешь? Решился все-таки?
— А ты, я смотрю, коготки свои убирать не собираешься, — хмыкает в ответ Раевский, слегка надавливая на тормоз, — поспи пока. Я тебя разбужу, как приедем, — приподнимается и, немножко приспустив ремень безопасности, тянется назад, доставая заранее приготовленное покрывало.
Я только вздыхаю и уже в тысячный раз пытаюсь отключиться, но взбудораженное сознание на уступки не идет. И ведь завтра первый день, повезет, если вернемся домой хотя бы к рассвету. И тут я лукавлю, ведь у меня от любопытства буквально мозг взрывается. Ожидание, что мы приедем в помпезный ресторан и будем наслаждаться деликатесами, пытаясь построить нормальный диалог, не оправдывается, но я этому только рада.
Тимур умеет удивлять, причем как в плохом, так и в хорошем смысле. Стрелка часов тянется к десяти, от резкой манеры вождения меня бросает то влево, то вправо, и я, с трудом размыкая веки, бросаю идеею заснуть. Включаю музыку из плейлиста Тимура и с насмешкой фыркаю, ни на секунду не веря в то, что ему нравится такая музыка.
— Сопливые песенки?
— Не в твоем вкусе? — вкрадчиво уточняет и, заметив гримасу на моем лице, пожимает плечами. — Я думал, девушкам такое нравится.
Специально скачал, значит.
— Под такую музыку нужно специальное настроение, — не хочу открыто указывать на то, что на деле он совсем ничего о моих вкусах не знает. Приятно, что старается.
— Тогда я правильно поступил, — накрывает мою ладонь, лежащую на коленке, продолжая одной рукой лихо входить в повороты. — Песни о любви — это то, что нам нужно.
— Не беги вперед паровоза, — театрально возвожу глаза к небу, но руку не убираю. — И смотри на дорогу!
С пунцовыми щеками отворачиваюсь, с непривычки смущаясь из-за откровенного взгляда, за которым ни одной лицемерной маски пока не видно.
Небо усыпано звездами, ни одного облачка, и только луна да редкие фонари освещают дорогу. Сумерки совсем сгущаются, когда машина наконец-то сбавляет ход и тормозит. Я выхожу из душного салона и вдыхаю запах древесной коры, мокрой листвы и металла. Вокруг раскинулись могучие стволы, поддерживающие своды зелени, а по центру — груда железа, старых машин с разбитыми фарами и стеклами, на ржавых, потрепанных временем столиках валяются окурки и осколки.
— Да ты прям романтик года, — слова застревают в горле, когда я оборачиваюсь и вижу Тимура, доставшего из багажника внушительных размеров биту. — Зачем же с такой жестокостью? Я даже легкую смерть не заслужила?
Мужчина улавливает сарказм и кривит губы в ехидной усмешке. Чувство юмора у него точно отвратительное.
— Бери, — настойчиво всучивает в руки и тянется за второй, — будем твой негатив выплескивать.
— Каким образом? — все еще не понимаю и верчу головой, пытаясь разглядеть, куда он направляется.
Тимур тормозит рядом с неплохо сохранившимся жигули и, повернувшись ко мне лицом, тихо говорит.
— Бей.
— В смысле? — меня каждая фраза с толку сбивает. Совсем не въезжаю, какого черта мы приехали на автомобильное кладбище, и чего он от меня ждет.
Я посильнее запахиваю ворот кожаной куртки и щурюсь, пытаясь не замерзнуть от этого до дыр прожигающего взгляда. И это еще хорошо, что Раевский хотя бы предупредил, что нужно что-то спортивное и удобное накинуть.
— Мир, я признаю, что облажался. И что тебя банальные походы по ресторанчикам не сильно интересуют. В этом месте я последний раз был после смерти отца. Громил, крушил, выплескивал. И правда помогает.
— Я не могу. Нет, это как-то дико, — опускаю руки и пытаюсь отойти, но он, прижав за талию, возвращает обратно.
Внутри меня тлеет сгусток смешанных чувств. Вроде и душу открывает, показывает, что ему тоже может быть больно, но в то же время прямо носом тыкает в факт того, что боль видно. И она никуда не уходит, пеплом оседает в легких и дыхание затрудняет.