– Мне тоже не спится.
Было жарко и тихо. Только вечно шумные быки и кони внизу этой ночью устроили перекличку каждые пять минут и дёргали цепи. В холмистой тьме не ухали одинокие совы, волки не выли, не трещали цикады, мрак ночи не нарушали звуки скорбного плача Суаве, даже ветер, будто подвластный какому-то мистическому влиянию, в эту ночь стих и перестал тревожить Грот, завывая в пустых коридорах.
Грот действительно будто поглотило густое бесшумное облако, и замок оказался вне пространства и времени, заполнился вакуумом и глухой мистической тишиной, которая окутывала всех его обитателей. Но двое обнимающих друг друга любовников, в отличие от трёх кирасиров снаружи, не чувствовали никакой надвигающейся угрозы и тихо дремали.
В кухне, где Осе и Халис лежали на узком ложе из туго связанных меж собой пучков травы, было тепло, пахло зеленью, ужином из картофеля и оленины, скорбной тенью духов Суаве, деревом и камнем.
– Ты красивая, – произнес Осе с такой переполняющей его нерастраченной нежностью, что, казалось, она могла затопить собою всё помещение.
Девочка сладко, как кошечка на солнечном подоконнике весной, потянулась и, раскрыв сонные глазки, положила руку королю на шею.
В ночной тьме, которую рассеивало только слабое свечение лампадки на столе, её глаза казались чёрными, как антрациты. Личико её заулыбалось и вроде бы даже зарделось. Хотя чего теперь стесняться-то? Она ласково притянула к себе голову Осе и тронула губами щетинистый подбородок. Мужчина закрыл глаза и крепче сжал девочку в объятиях, снова почувствовав совсем недавно удовлетворённое с ней томительное желание. Но вместо того, чтобы снова перевернуть её на спину и снова сделать всё то, что намеревался и к чему теперь не видел никаких препятствий, погладил её по головке и поцеловал в лоб. Пальцы окунулись в распущенные волосы. Осе, не увидев их раскиданными по подушке, никогда бы не подумал, что в её косах их прячется так много. Гладкие, скользкие, волнистые, как у морской девы, – так бы и любовался этой красотой, переливающейся рыжим блеском в сонном свете свечи.
Он так и не понял, как оказался с ней в одной постели. Ещё утром ничто не предвещало такого поворота событий. Всё шло как обычно. Халис что-то мурлыкала себе под нос, шлёпая по кухне босыми ногами и стряпая, Крайст и Бэйн сидели за столом, играли в карты, Малой дремал в уголке после ночного дежурства, Осе строгал фигурку Хакона. Последнее время навыки резчика по дереву вполне позволяли Осе браться за статуэтки сложнее примитивных фигурок животных. По крайней мере, его новые творения были совсем не чета тем корявым уродцам, которые Халис с разрешения Осе и с какой-то детской торжественностью бросила в огонь, принеся в дар Эгилю как благодарность за то, что теперь руки короля росли из нужного места (так и сказала), и поставила на опустевшую полку новые фигурки божеств и одну фигурку девушки с длинной косой, которая была подозрительно похожа на саму Халис.
Кирасиры шутили над тем, как эллари на полном серьёзе предлагала королю стать плотником, и не замечали, что сам Осе в общем-то воспринимал её предложение тоже всерьёз. Бэйн травил пошлые шуточки, все смеялись, будто не чувствуя различий между собой: кто кирасир, кто его хозяин, кто служанка, – всем было уютно и легко. Халис на щелбаны учила кирасиров элларийской скороговорке «Korla kuorle roulo riekli – pilla kioro kierli arulle», что значило: «Ягнёнок перепрыгивал ручей, да не перепрыгнул», и раздавала наказания охранникам короля, у которых языки заплетались выговорить всю эту тарабарщину на Иирва-Кхайи, самом сложном из диалектов языка эллари. Потом все вместе играли в карты, и Осе проиграл Халис целое состояние и половину земель Ангенора, а кирасиры – свои мечи и месячное жалование, но вместо уплаты долга согласились натаскать эллари воды из ручья для поливки грядок и очистить Грот от плесени на следующей неделе.
А потом явилась Суаве, и дружеская атмосфера в кухне улетучилась, как пар, обернувшись тленом склепа. Заплаканная и подурневшая, она выглядела как старуха. А если и не старуха, то женщина, из которой вдруг исчезли все жизненные силы, оставив только сухую оболочку, полную скорби и ревности.
Снова посыпалась ругань в адрес всех присутствующих за шум, неуместный смех, веселье, шутки, а когда все сникли, будто отчитанные за фатальную оплошность, королева призвала их молиться за души её мертвых детей, за возвращение в Туренсворд и за то, чтобы все беды, которые Ложный король обрушил на голову её семьи, вернулись ему обратно.
Осе в тот миг с удивлением и невероятной ясностью для себя вдруг понял, что она безумна. По-настоящему безумна. Не было больше той Суаве, что он когда-то полюбил. Не было той, которой клялся в верности на Агерат. Перед ним, облачённый в непробиваемый траур, стоял чужой человек со страшными глазами сумасшедшего, который никогда даже не пытался пережить то горе, что их когда– то объединило. Нет, Суаве любила свою скорбь и только в ней находила свой приют и дом, который она не хотела покидать.
