Народу добавилось и дышать стало совсем трудно, воздух тяжёлый, напитанный влагой, с трудом пробирался в лёгкие, оставляя в горле привкус камерного смрада.
Люди сидели подле друг друга, иначе не разместиться. Кто-то пытался поспать, хотя бы сидя, кто-то старался пробраться хоть на минуту к окошку, чтобы отдышаться. Нам с Устином повезло, возле стены удобно, можно облокотиться, и небольшой сквозняк, тянувшийся от окна к двери, позволял не задохнуться от стоящей вони.
Ночь прошла в каком-то оцепенении. Мозг отказывался верить в происходящее, тело затекло от неудобной позы, спина и ноги замёрзли. Я пытался спать, но только ненадолго отключался от усталости.
Поутру очнулся от скрипа проржавевшей двери.
– Бугаев! – Зычно крикнул дородный конвойный. – На выход!
Я кое-как поднялся, ноги кололо иголками. Добрался через сидевших до двери.
– Поторапливайся! – подтолкнул меня в спину конвойный.
Мы прошли на второй этаж, где, по всей видимости, сидело начальство и были допросные.
Меня завели в небольшой кабинет, посередине стоял внушительный стол, за ним стулья, на которых расположились трое мужчин в военной форме. По бокам от двери стояли солдаты.
– Бугаев? – спросил, сидевший в центре мужик лет сорока-сорока пяти. Он поднял голову от бумаг, чёрные кучерявые волосы были прикрыты форменной фуражкой, а карие глаза при виде меня наполнились неприязнью, недобро сощурились, губы скривились в мерзкой усмешке.
Меня подтолкнули вперёд.
– Егор Иванович, вы знаете, в чём вас обвиняют?
На этот раз говорил тот, что сидел слева. Высокий молодой светловолосый мужчина в новенькой форме, видно, что только недавно получил должность.
– Не знаю, – ответил я, – что-то говорили про золото, но у нас его отродясь не было и не нашли ничего при обыске.
Брюнет сузил глаза, на лице показалась недобрая усмешка:
– Выходит, оболгали вас. Так считаете?
– Да. Вы правильно сказали, оболгали. Никаких доказательств, что я брал с населения деньги за свою работу нет, а продуктами расплачиваться не воспрещается. А про золото, так чистое враньё.
Молодой вскочил:
– Просто так никого обвинять не станут! Но задача каждого сообщать органам о кулаках и им подобных элементах, что наживаются на простых людях!
– На ком мы наживались? У нас батраков нет, сами сеем, пашем.
– Золотом просили за свою работу.
– Это ложь. А работа моя не из лёгких, попробуйте сами по пояс в ледяной воде колодцы чистить или новые рыть. Тут ведь ручками копать приходится самому, потом сруб ставить. И если дают люди в благодарность продукты, так то не преступление!
Удар кулаком по столу прервал наш разговор. Сидевший справа от брюнета пожилой мужик, что всё это время клевал носом, подскочил, протирая сонные глаза. Ему такое видеть не впервой, и смысла в этих «судах» было не больше, чем в тех доносах, по которым людей ссылали на Север.
– Хотите сказать, – брюнет всё ещё сжимал кулаки, – что мы, работники ОГПУ, возводим на вас поклёп?
– Почему же вы, – пожал плечами, – тот, кто донос написал. При обыске ничего не нашли, – повторил я упрямо, – по какому обвинению меня собираются судить? Где деньги, которые якобы брал за работу, где золото?
– Вас уже судят, – заметил брюнет, – вернее, рассматривают дело во внесудебном порядке. Что же касается денег, – мужик вытащил смятые купюры из кармана и швырнул их на стол, – вот они, отыскались, – он хищно улыбнулся, – уворованные.
Я задохнулся от возмущения:
– Что же, выходит, можно вот так любого подставить, кого вам захочется?
– Ты, падла, – приподнялся брюнет из-за стола, – не строй из себя невинную овцу! Я таких, как ты насквозь вижу. Поёте, что ничего-то у вас нет, сами и зерно прячете, и золотишко имеете. Поди где-нибудь в лесочке прикопал. Если ничего не нашли, то чистый, как ангелочек? Ну не-е-ет, – он обернулся к сидевшим, – по статье 107, всю семью выслать. Отправить в Нарымский край.
Душу захлестнуло отчаяние, стоило только вспомнить Нюсю с её малышом. А как Даша? Как дети? Отец?
Позади хлопнула дверь, и я вздрогнул от резкого звука. Брюнет встал «навытяжку»:
– Афанасий Никитич?
– Выйдите все, – раздался спокойный голос с хрипотцой, будто говорящий был простужен. Обернувшись, увидел мужчину лет пятидесяти, сухощавый, с заметной солдатской выправкой.
– Но, – развёл руками брюнет, – мы закончили. Статья 107, ссылка.
– Мне повторить? – спокойно спросил вошедший.
Пожилой, тот, что сидел справа, бочком выбрался из-за стола и выскользнул вон. Брюнет нахмурился, однако спорить не стал, отдав честь, вышел. За ним, хлопающий глазами, молодой.
Мужчина прошёл за стол, вынес мне стул:
– Садись, Егор Иванович, поговорим.
Ничего не понимая, я сел.
– Меня зовут Троицкий Афанасий Никитич, председатель здешнего ОГПУ. И это моего сына ты спас вчера. Спасибо, – он протянул руку, крепко пожав ладонь, – но теперь к делу. Бумажки читать не буду, начитался уж. Сам расскажи.
Я выложил всё начиная с нашей ссоры с Тукаем.
– Ведь это он донос написал, у меня нет сомнений.
Троицкий едва заметно кивнул.