– Время такое, Егор, чистим страну от всякой дряни, иногда и обычным людям достаётся, сам понимаешь, не без этого.
– Моя семья в чём виновата? Жена беременна, она не перенесёт дорогу до Нарыма, детки малые, старик-отец. Гуманнее просто расстрелять.
– Ну, ты не преувеличивай, вам и так повезло, что всю семью сразу не сорвали с места, – нахмурился Троицкий, – обожди пока здесь, Егор Иваныч, – Афанасий Никитич вышел из кабинета.
Я от нечего делать, стал осматриваться по сторонам. На стене заметил небольшой отрывной календарь, там стояла дата 10 ноября 1922 года. Странно это. Раньше и не пытался как-то соотносить происходящее, но теперь. Не укладывалось в голове. Массовые репрессии начались в 30-х годах. Выходит, до них ещё восемь лет. Создавалось впечатление, что события сжаты в короткий временной промежуток, точно гармошка. А тогда… Меня закинуло не назад во времени, а в параллельную реальность. Как-то так… Но для того, чтобы удостовериться в этом полностью, данных пока маловато. А всё-таки… Не покидало ощущение, что я прав.
Вернулся Троицкий, хмурый и недовольный.
– Покиньте помещение, – бросил он конвойным.
– Не положено, товарищ… – начал было один.
– Вон! Я сам знаю, что и где положено, – рявкнул председатель.
Солдатики спешно ретировались в коридор.
– Вот какое дело, Егор Иваныч, – Троицкий присел на краешек стола напротив меня, – отпустить совсем я тебя не могу, статья не та. Но могу предложить вот что. Пойдёшь ты не по сто седьмой, а по пятьдесят восьмой. Тогда семью твою не тронут. Только это лагерь. Пять лет.
– Я согласен.
– Ты подумай. Хорошенько.
– Нечего тут думать, Афанасий Никитич, семью уберегу и за то вам спасибо.
Троицкий развёл руками:
– Чем смог. Документы подготовлю сам. Отправишься вместе с колонной, в конце недели. Дорога через Томск, там часть ссыльных останется, вас же этапируют дальше.
– Я могу быть уверен, что моих не сошлют?
– За то лично ручаюсь, – кивнул председатель.
– Спасибо вам, – от души пожал руку Троицкому. Я тоже понимал, что даже он не в силах отменить приговор, но стало буквально легче дышать от осознания, что мои родные останутся дома.
Только не давало покоя то странное видение с пожаром и убитыми Дарьей и отцом. Лагерь… Пять лет… И не будет меня рядом, чтобы уберечь их. Побег? Дорога дальняя, мало ли что случится и где нас будут везти.
Мои размышления прервал конвойный:
– Подымайся, – раздался голос над головой.
Троицкий молча кивнул на прощание. Меня вернули назад в ту же камеру. Устин сидел на том же месте, махнул мне рукой. Я пробрался к стене.
– Что там? – указал он взглядом наверх.
– Лагерь, – коротко ответил ему.
Устин удивился:
– Тебя же «раскулачили»?
– Пятьдесят восьмая…
Мужик грустно кивнул:
– Какая разница, по какой статье лес валить.
Потянулось томительное ожидание. Я понимал, что дорога будет нелёгкой, но и сидеть в вонючей камере, не имея возможности даже размяться как следует, оказалось невмоготу. Кормили здесь раз в день, какой-то баландой. Её состав определить я не смог, как ни старался. Разваренная в клейстер крупа, щедро разбавленная водой. Не особо сытно, но хватало успокоить голодные рези в желудке.
Время растянулось в сонной одури, что началась от постоянной духоты и вони. Чередовались дни и ночи, и я не в силах был понять, сколько дней прошло. Пока утром не вошёл конвойный. Он громко зачитал список фамилий, после чего нас вывели из камеры. Глаза отозвались болью от яркого солнечного света, потекли слёзы. Мы вышли во двор, где уже стояло несколько подвод, а рядом с ними бабы с детьми.
Вот и настала наша пора отправляться в ссылку.
Утро было морозным, я с удовольствием вдохнул чистый воздух. После камеры он казался сладким, не надышаться. Во дворе под охраной солдат копошились те, кому сегодня суждено было покинуть родные края. Мужики, женщины, старики, дети. Слышался плач грудничков. Эти крохи, едва появившись на свет, уже оказались виноваты перед государством за прегрешения: явные или сфабрикованные по доносу на их родителей. За кем-то увязалась собака, которую конвойные гоняли без особого успеха. Мелкая рыжая псина пряталась под телегами, отбегала за ворота, но не уходила, пытаясь пробраться поближе к хозяевам.
Скоро подводы потихоньку тронулись, за ними пошли и мы. Через весь город тянулась колонна, и люди спешили разойтись в стороны, будто арестанты были заразными. В конце улицы, на окраине города, подводы свернули, и мы вышли к крохотной станции. Такие мне доводилось видеть в глухих посёлках, где сохранились советские постройки. Приземистое одноэтажное здание, растянувшееся вдоль путей. Побелка кое-где слезла со стен, на окнах виднелась копоть.
– Сто-о-ой! – раздался крик. Повозки замерли.
На путях ждал состав с так называемыми «телячьими» вагонами, для перевозки скота. Лишь иногда попадались вагоны с окнами.
Чей-то любопытный мальчишка подобрался поближе к составу:
– А кто здесь поедет?
– Мы, – хмуро ответил седой мужик в обтрёпанном ватнике.
– А там? – ткнул пацан в вагоны с окнами.
– Там начальство. Мы-то теперь за людей не считаемся.