Как ни странно, я не заболел. Сам удивился несказанно. Всё ожидал боли в горле, но нет. Даже насморка не было.
Нас выпустили лишь единожды, но не для того, чтобы мы могли прогуляться. Из вагонов вынесли мертвецов, в основном маленьких детей и стариков. Конвойные дали мужикам лопаты, мы рыли и долбили мёрзлую землю, копая могилы. Далеко от состава уходить не позволили, так что пришлось хоронить почивших чуть ли не под колёсами вагонов.
Я остервенело махал лопатой, стараясь не смотреть на убитых горем матерей. Кто-то тихо плакал, но у большинства слёз уже не было. Они воспалёнными глазами с красными веками следили, как готовится последнее пристанище для тех, кого обещали любить и беречь. В последний раз прижимая к груди окоченевшие трупики своих детей.
Краем глаза я заметил женщину, что брела вдоль вагонов. Взгляд её был безумен, с головы слетел платок, всклокоченные волосы трепал ледяной ветер, но она ничего не замечала. Рот её кривился от подступающих рыданий, руки нервно теребили ворот короткой кацавейки. Женщина подняла глаза и заметила солдата, что стоял подле вагона, в один момент её лицо исказила гримаса ненависти, такой лютой, что казалось, убить она способна взглядом. Зарычав не хуже матёрого волка, в один прыжок она преодолела расстояние до конвоира, вцепившись руками в его волосы. От неожиданности солдат, молодой мужик с простым, немного придурковатым лицом, выронил ружьё и отчаянно взвыл. Когти женщины оставляли кровавые борозды на его щеках, конвойный крутился на месте, не в силах отцепить от себя ополоумевшую от горя мать. Женщина трепала его, как куклу, откуда только взялись силы в этом исхудавшем теле? Другие военные, точно очнувшись, поспешили к месту драки. Первым успел долговязый чернявый мужик, он подбежал к напавшей, улучшил момент, когда та развернулась к нему спиной, и воткнул штык ей под рёбра. Она не кричала, опустила руки, оставив свою жертву, изо рта потекла струйка крови. С натугой солдат вытащил штык, женщина осела на землю, лицо её стало на диво спокойным, она обвела взглядом сгрудившийся вокруг народ, закрыла глаза и завалилась набок.
Пострадавшего солдата увели в вагон, тот на ходу подвывал, держась за чудом сохранившийся глаз, бровь над ним висела лохмотьями, точно его драли дикие звери.
– Чего встали? – рявкнул конвойный. – Копайте!
Мы принялись за работу, с которой нескоро покончили. Выкопать нормальные могилы нам не дали, едва углубились в землю сантиметров на сорок, как солдаты велели хоронить.
– Как же можно вот так? – возмутился кто-то.
– Пристрелю, – последовал короткий ответ.
К нашим вагонам быстрым шагом подоспел офицер, что ходил со мной к колодцам. Выслушал солдат, нахмурился:
– Больше остановок не будет до самого Таёжного.
Более, не обращая на нас внимания, ушёл обратно.
Не дав толком захоронить умерших, нас разогнали по вагонам, и состав тронулся.
Со мной рядом притулился согбенный старичок, непонятно как державшийся все эти дни. Он и по вагону передвигался, еле волоча ноги.
– Таёжный, это где? – спросил я у него.
– Посёлок это, – ответил мужик, сидевший с другого бока от меня, – был он высок и кряжист, хоть и не стар, а волосы паутинкой покрыла седина, – дальше пёхом пойдём до самой Оби. До Томска только один путь железной дороги идёт, не про нашу честь.
Поезд громыхал колёсами по рельсам, дышать в вагоне было нечем. Кто-то падал в обморок, на него не обращали внимания, не пытались привести в чувство. Люди одурели от голода и духоты. Младенцы, те, кому повезло остаться в живых, сорвали горло от крика и теперь едва слышно сипели. Дети постарше лежали на узлах или коленях взрослых, уставившись пустыми глазами в потолок. Время утратило всякий смысл. Мы будто погрязли в сером тумане небытия.
К исходу третьего дня состав остановили посреди леса, перед конечной нашей станцией – посёлком Таёжным. По очереди открывали вагоны, заставляли мужиков выносить трупы. Хоронить не разрешили, мы просто сложили их на опушке подступающего к железной дороге леса.
В нашем вагоне умерло несколько детей и две женщины. Когда мы закончили с почившими и развернулись, чтобы идти к вагону, я почувствовал странное: между лопаток засвербело, как бывает, когда кто-то смотрит в спину. Казалось, мертвецы провожают нас взглядом. Не осуждающим… оттого становилось только хуже… ожидающим…
На станции нас выпускали по одному, комендант или другой начальник, звания и должности потеряли для меня всякое значение, спрашивал имя, фамилию, статью. Дальше наши ноги заковали в кандалы. В тайге легко затеряться и побеги не редкость.
По ряду переселенцев прошелестел шепоток: составляют списки на установление норм довольствия. Говоря проще, нам дадут с собой еды. Не знаю, обрадовала ли эта новость. Всё потеряло смысл. Даже сама жизнь. Мы шли, говорили, что-то делали, точно роботы.