Глядя на меня, то один, то другой из «политических» поднимались, присоединяясь к работе. Решили вырыть одну большую землянку, на первое время. Там уж, как получится. Авось и избу справят. Леса кругом хватает, были бы руки.
Детей отправили ломать ветки елей и сосен, ими накроют крышу. Малышню послали к реке, где можно отыскать камни для печи.
К ночи была готова узкая, но длинная яма. Её сверху заложили еловыми лапами. Мужики осмотрели нашу «постройку».
– Сегодня детей здесь разместим и стариков, – вынес вердикт один из переселенцев, – завтра очаг поставим. Первое время протянем. Там видно будет.
На пол землянки настелили еловых ветвей толстым слоем. Они помогали согреться, не пропуская стужу от промёрзшей почвы. Посреди домика оставили отверстие, под ним, убрав подальше ветви, выложили круг из камней и развели костёр. Обогрев от него сомнительный, однако всё теплее, чем на улице. Над ним повесили отыскавшийся у кого-то котелок. Нагрели воды из собранного снега и пили кипяток, пытаясь согреться и заглушить неотступающее чувство голода. Места хватило и на нескольких женщин. С детьми остались те, что послабее.
Мы развели костёр неподалёку, солдаты принесли варева на ужин, кто-то нагрел воды, запивать нашу скудную пищу.
Я устроился на обломках от еловых лап, руки и ноги нещадно саднило. Кандалы натёрли кожу до крови, ободрав её до мяса. Отыскал в телеге своё старое исподнее, разорвал на ленты и принялся как мог, перевязывать раны.
– Погоди, – услышал чей-то тонкий голосок.
Ко мне подошла девушка лет шестнадцати, я узнал её, это дочь мужика, с которым я сегодня работал. Чернявая, с глазами, точно спелые вишни и алыми губами, то ли с мороза, то ли и правду такие сами по себе они были.
– Я помогу тебе, – она подошла ближе, набрала воду из котелка, разбавила её снегом и промыла раны. Потом обернула руки и ноги чистыми тряпицами, плотно завязала их, чтобы не сползли под кандалами.
– Готово, – улыбнулась она.
– Спасибо, добрая душа, – кивнул я ей.
– Не за что, – махнула мне на прощание девица и поспешила к своим.
Я глядел ей вслед, и в груди затеплилась надежда. Если мы ещё способны сочувствовать и сопереживать, значит, не очерствели наши души. Осталась в них и доброта, и человечность. Это по первой оглушило всех горем и тяжестью пути, но стоит случиться беде, и спешат на помощь незнакомые люди. Те же деревенские. Им ведь зимой тоже несладко приходится, а деток подкармливали наших, обозных. Не скупились, несли узелками. И здесь. Почти все те, кто шёл дальше, работали плечом к плечу с переселенцами, которым суждено остаться. Как в горниле, выгорало в душе всё наносное и оставалось вложенное изначально: надежда, порядочность, доброта.
С этими мыслями, улыбаясь не пойми чему, устроился я под телегой, что стояла возле костра, и заснул. Рядышком со мной легло несколько мужиков. Вместе теплее, а нам надо выжить. Мне надо выжить. И вернуться домой.
И ещё три дня пешего хода, потом поезд, вагоны для скота и пронизывающий холод. Морозы крепчали, утром мы просыпались с примёрзшими к железной стене волосами, отдирали их, иногда вырывая с корнями. Голод и новые смерти. Партия наша стремительно сокращалась. Детей не стало почти половины, а с ними и стариков.
Сейчас я вспоминал те видео, что смотрел в своём мире. Тогда искренне возмущался жуткими условиями, в которых жили ссыльные, но и подумать не мог, что мне доведётся испытать нечто подобное на собственной шкуре. Сидя в уютной квартире и читая про тридцатиградусный мороз, мурашки сами собой начинают бегать по коже, здесь же… Обморожения рук и ног, ушей и носов. Кожа поначалу краснела, потом начинался отёк. Далее появлялись водянистые пузыри, как при ожоге. И хорошо, коли так. А вот если рука или нога начинала темнеть, приобретая синюшный оттенок, пиши пропало. Дальше гангрена, сепсис и смерть.
Пришлось мне повидать женщину с почерневшим носом и ушами. Глаза её смотрели в пустоту, и я сомневался в том, что она способна что-либо чувствовать. Вероятно, сошла с ума от тягот пути. Её почерневшая кожа напоминала сожжённую бумагу, казалась такой же хрупкой, тронь, и она рассыплется пеплом. Покрасневшие щёки, покрывала россыпь волдырей. Она сидела у стенки, не замечая холода, и качалась из стороны в сторону, точно маятник.
Умер и мой разговорчивый попутчик Карп. Не выдержало сердце. Обнаружилось это утром, один из уголовников подошёл к нему, прикрыв смотрящие в потолок поблёкшие глаза.
– Повезло, – бросил он коротко.
– Почему? – наивно спросил я.
– Думаешь, лучше в тайге лес валить? – зло обернулся ко мне заключённый.