Из-за стены послышался неясный шум, будто что-то тяжёлое волокли по снегу. Невнятный шёпот.
Звук отодвигаемого засова и в проёме распахнувшейся двери появился Радченко:
– Скорее, Егор Иванович, выходите!
Выбравшись на улицу, увидел Якова Арнольдовича, а рядом с ним лежащее на земле тело.
– Быстрее, – подскочил ко мне врач, – снимайте тулуп и валенки.
Плохо понимая, что происходит, подчинился. Руки не слушались. Доктор споро расстегнул пуговицы, стащил с меня одежду. Затем усадил на землю, кряхтя, стянул валенки. Вместе с Радченко они одели труп в мои пожитки, затащили его в карцер, бросили и, выйдя наружу, закрыли засов.
– Вставайте, – Яков Арнольдович помог мне подняться, – надо спешить. Ну же!
Короткими перебежками, укрываясь в тени стен, мы достигли ворот, за которым был лечебный барак и дом комсостава. Радченко зашёл первый, огляделся, затем махнул нам рукой. Безмолвно, словно тени, одолели мы пространство до больнички, доктор впихнул меня внутрь, тихо перекинувшись парой слов с Фёдором Филипповичем.
Я опёрся о стену, сполз по ней вниз, ровным счётом ничего не понимая. Тепло обволакивало меня, по телу побежали мурашки, а перед глазами поплыли разноцветные круги.
Я пришёл в себя от резкого запаха нашатырного спирта, что ворвался в ноздри, сбив дыхание своим смрадом.
– Ну, ну, голубчик, – похлопывал меня Яков Арнольдович по щекам, – не время расклеиваться. Поднимайтесь.
Меня угораздило отключиться прямо в коридоре больнички. Кое-как поднявшись на четвереньки, придерживаясь за стену, принял горизонтальное положение.
Доктор подхватил меня под руку:
– Ну же, ещё немного.
Мы прошли по небольшому коридору шедшему перпендикулярно основному и оказались у неприметной двери, окрашенной в один цвет со стенами. Доктор распахнул створку, помогая мне перебраться через высокий порог. Мы очутились в небольшой, но уютной комнате. В крохотной печурке потрескивали дрова, наполняя пространство теплом. Напротив двери стояла деревянная кровать, застеленная цветастым покрывалом, слева, под окном, примостился маленький обеденный стол, на котором стоял пузатый чайник и пара кружек. У другой стены от пола до самого потолка высились книжные полки, заставленные разными произведениями от анатомического атласа до беллетристики. В углу виднелся узкий буфет, за стеклянными дверцами которого стояла посуда и лежали продукты в кулёчках. За окном болталась авоська с сосисками и ещё чем-то – импровизированный холодильник.
За столом сидела Маруся; завидев нас, она поднялась, помогая довести меня до кровати. Ноги совсем не слушались, и я боялся, что отморозил их.
– Вы пока здесь отдыхайте, – выпрямился Яков Арнольдович, сгрузив меня на кровать, – а мне пора на пост.
Доктор вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Маруся уже стягивала с меня мокрые портянки, которые волочились грязными лентами за ступнями. Набрала в тазик холодной воды и поставила у кровати.
– Опускайте ноги, Егор Иванович.
Вода показалась мне горячей с мороза.
– Повезло, – Маруся осматривала пальцы и ступни, омыв их в тазу, – обморожение первой степени. Да вы в рубашке родились, не иначе, – улыбнулась мне медсестра.
Когда ноги привыкли к холодной жидкости, она подлила из чайника, шумевшего на печке, немного горячей воды, и подала мне чашку с бульоном.
– Пейте, так быстрее согреетесь. Только по чуть-чуть, вы долго голодали.
Я поблагодарил заботливую девушку и приник к посудине, во рту разлился невероятный пряный вкус куриного бульона. Попав в желудок, он, казалось, растекался благодатной волной по всему телу.
– Не спешите, – чуть придержала чашку Маруся, – плохо станет. Мелкими глотками.
С трудом оторвавшись от края посуды, я глянул на вожделенную еду и отставил чашку чуть в сторону.
– Маруся, всё никак не могу понять, как вы оказались возле бараков?
Девушка вздрогнула, на её глазах выступили слёзы:
– Мальчишка, что на посылках у Старого, он увидел меня через ограду и крикнул, что отцу плохо с сердцем. Я и…
– А где были часовые?
– Пересменка, что ли, была, – пожала плечами девушка, – я ведь не должна ходить туда, потому и прошмыгнула тихонько. А там за бараками они, – Маруся смахнула слезу со щеки, скривилась, стараясь не разреветься, – мигом схватили меня, и пикнуть не успела. И потащили… Если бы не вы…
Она крепилась, но не выдержала и расплакалась:
– Я так испугалась, так…, – захлёбываясь слезами, кое-как вымолвила девушка.
– Не плачьте, – взял её ладони в свои, пальцы Маруси мелко подрагивали, – всё обошлось.
– Дура я. И вас подвела, – шмыгнула она носом, справившись с эмоциями.
– Не беда. Живы будем не помрём, – подмигнул я ей, – а теперь лучше поведайте, что ваш батюшка с Яковом Арнольдовичем задумали?
– Вы не знаете, – начала Маруся, – всю шайку и самого Старого расстреляли утром перед всеми, даже мальчишку не пожалели. Чигуров многое позволял деду, но они покусились на территорию комсостава, а начальник лагеря боится всякой угрозы со стороны зеков. Это было всё равно для Чигурова, что ворваться к нему в дом. Понимаете?