Витёк отвлёк моё внимание, бросившись ко мне. Развернувшись корпусом, я схватил его за тулуп, перебрасывая через себя. И в этот момент почувствовал удар туда, где была колотая рана. Тело пронзила острая боль, ощутил, как лопнули швы, стало тепло от брызнувшей крови. Извернувшись, пригнулся. Подсечка. В захват уйти нельзя, тотчас накинуться остальные. Отступил на пару шагов, выигрывая для себя немного времени. Зеки кружили, делая ложные выпады, отвлекая внимание друг на друга. И кинулись всем скопом, стоило мне чуть замешкаться. Будь они расчётливее и мне несдобровать, а в такой куче уголовники только мешали друг другу. Пригнулся, удар снизу в челюсть, в раззявленную харю. Кто-то схватил меня за ногу, стараясь опрокинуть. Зря. Я зажал шею противника между подмышкой и предплечьем в так называемую «гильотину», второй фиксируя хватку, и изо всех сил сдавил шею, секунда и тот отключился, я отпихнул от себя придушенного, выведенного из строя уголовника.
Перед глазами летали чёрные мушки, потеря крови при долгом голодании давала о себе знать. Дёрнувшись на чей-то бросок, пропустил удар в ухо. В глазах потемнело, я почти упал, в последний момент успев упереться руками в землю, и откатился в сторону от летящей на меня ноги.
– Живучий, с-с-сука, – оскалился Палач, – ничего, сегодня я тебя добью.
Связки на его лодыжке ещё не зажили, только это помешало ему двигаться с обычной скоростью. Он выхватил заточку, блеснувшую отражением лунного света в его руке.
Я поднялся на ноги, отскочил от стены. Нельзя дать им зажать меня. Позади послышался шум, лай собак и крики охраны. Нашу драку кто-то заметил. В один миг нас окружили конвоиры.
– Стой! – тоненько закричала Маруся, которую выпустил Кислый.
В следующий момент на мой затылок приземлился с оглушающей силой приклад, в мозгах взорвался салют огненными вспышками и сознание померкло.
Очнулся, отстукивая дробь зубами. Вокруг темно, тихо и дьявольски холодно. Где я? Встав на четвереньки, мотнул головой. Тело свело от мороза, мышцы не слушались. Раскачивался туда-сюда, разгоняя по жилам кровь, пытаясь согреться. Нащупал стену, поднялся на ноги. Я в какой-то каморке. Крохотной настолько, что от одной стены до другой было два шага, не более. Дерево, покрытое инеем, окон нет. Карцер. Я слышал о нём, но видеть не приходилось. БУР – барак усиленного режима, стоял в отдалении от наших жилищ, ближе к дому командного состава. Несколько крохотных каморок, к которым примыкала стена морга. Их не топили, и зеки замерзали иной раз насмерть. Не каждому удавалось продержаться здесь несколько суток.
Постепенно зрение адаптировалось к темноте, хотя рассматривать было попросту нечего. Голые стены, покрытые плотным слоем изморози, точно бархатом, мерцавшей во тьме.
Время тянулось просроченной жвачкой. Непонятно день или ночь и сколько часов или дней я провёл здесь. Мне казалось – бесконечно долго. Я сидел, скорчившись в уголке. Прыгал, растирал руки и ноги, хоть на короткое время возвращая конечностям подвижность. Спать было нельзя, замёрзну. Когда глаза начали закрываться сами собой, садиться я уже не решился. Дремал стоя, чтобы не погрузится в крепкий сон, для меня означавший смерть.
– Егор Иванович, – донеслось до моего обострившегося в полной тишине слуха, – вы меня слышите? Вы живы?
– Кто это, – ответил я осипшим за время вынужденного молчания горлом.
– Это я, Радченко.
– Фёдор Филиппович?!
– Слава богу, вы живы, – в голосе охранника звучала искренняя радость.
– Долго я здесь?
– Второй день. Держитесь. Завтра вас отпустят. Не вздумайте спать! Я загляну к вам ночью.
Послышался скрип снега под сапогами конвоира, и шаги стихли. Второй день… Готов был поклясться, что прошло гораздо больше. Ещё сутки. Я не чувствовал пальцы ног, боясь, что они отморожены. Прислонился к стене, уже не ощущая исходящий от неё холод, мысли путались, сознание чудом держалось на грани яви и сна. Мне казалось, я превращаюсь в ледяную скульптуру. Чувствовал, как стылый воздух наполняет мою грудь, вымораживая изнутри. Кости казались сосульками. Я пытался в темноте разглядеть пальцы рук, есть обморожение или нет. Но грязь въелась в кожу, и ничего рассмотреть не удавалось. Засовывал руки под тулуп, однако холодное тело не давало тепла, а сырая одежда давно промёрзла.
– Егор Иванович! Егор Иванович!
Я встрепенулся, отгоняя от себя сонную одурь.
– Фёдор Филиппович?
– Ближе к рассвету, я приду за вами. Не спите! Ни в коем случае! Не спите!
Шаги удалились. В недоумении я смотрел на стену. Что это значит? Зачем он придёт? Отвести меня в барак? Тогда к чему предупреждать об этом? Убедился, что я ещё жив?
Как бы то ни было, странное воодушевление овладело мной. Превозмогая слабость и головокружение от голода, я разминался, махал рукам и ногами, прыгал, отжимался от стены, пространства каморки не хватало, чтобы вытянуться в полный рост. Постепенно сознание прояснилось. Холод уберёг меня от обильной кровопотери, рана под рёбрами затянулась, но я всё равно старался лишний раз поберечь её.