Эротическое "всё" Саломе удивительным образом перекликается с идеей "всеединства", рожденной в недрах русской философии. Русские источники были ей хорошо знакомы (она отзывалась о Владимире Соловьеве как об "одном из самых характерных представителей византийской России"), и вряд ли западные ученые ее круга заметили, что, долгое время будучи плавильным тиглем всех основных тенденций европейской мысли, Лу в конечном счете вливает их в основное русло русской культуры. Неизвестно, читала ли она Н. Бердяева, но наверняка подписалась бы под его словами: "У мужчины пол более дифференцирован, у женщины же он разлит по всей плоти организма, по всему полю души". Вообще, согласно Лу, женщина живет в намного более непосредственном, углубленном и вовлеченном отношении к своему телу, и потому посредством женщины яснее, чем посредством мужчины, проявляется тот факт, что "интеллектуальная жизнь — это цветение, преобразование великого сексуально определяемого корня всего сущего в абсолютно совершенную форму". Женщина не склонна отделять цветение от корня. О чем же сокрушается Лу в мужчине-ученом с его "объективностью", так это о типично мужской "амнезии": именно перецивилизованность мужчины разобщает его с собственными корнями, которые всегда эротичны и дают начало всему. Лу уверена: религиозная страстность, сексуальная любовь и творчество исходят из одного источника. Тройственная функция женщины символизирует тройственность жизненной силы — женщина может быть одновременно (и часто так и бывает) любовницей, матерью и мадонной. В известной степени в этих размышлениях можно уловить предвосхищение знаменитого юнговского архетипа Анимы (образа вечной женственности), тоже имеющего три ипостаси: девственницы (Коры), Великой Матери и искусительницы, которые противоречиво сплетаются в мужских фантазиях о женщинах. Позже Саломе будет знакома с Юнгом, однако в их идейном противостоянии с Фрейдом однозначно солидаризуется с последним. Фрейд же удивительным образом будет лоялен к тем построениям Саломе, которые независимо от Юнга приближаются к идеям коллективного бессознательного, но которые в юнговской подаче он однозначно не примет.
Итак, по Саломе, в силу мужской "амнезии" женщина становится для мужчины внешним символом его собственного забытого прошлого и он нуждается в женщине, потому что она есть проекция того, чем он пока не является, чем он пожертвовал, чтобы стать мужчиной. Женственность, по Саломе, — это то, что мужчина подавил в себе, позабыл, вывел наружу и… как бы переложил на женщину. И потому она — то, к чему он лишь иногда имеет доступ внутри себя, "никогда в долинах жизни, но всегда — на вершинах гор". "И когда мужчина потихоньку спускается с этих высот в обычную жизнь и видит женщину — тогда кажется ему, будто он узрел внутренние пространства своей души в форме молодого удивительного существа, в котором так и остается загадкой: становится ли оно на колени, чтобы быть ближе к земле или чтобы сильнее открыться небесам. Она — словно оживший библейский символ: "все твое на этой земле, но сам ты принадлежишь Богу".
Отсюда вырастает шутливая аналогия, которую Лу проводит между мужским и женским началом, с одной стороны, и аристократом и парвеню — с другой. В женском есть самодостаточность и покой, словно аристократ голубых кровей из своего замка наблюдает за предприимчивым новичком, который беспокойно стремится вперед, со страстью преследуя внешние цели, все больше расщепляя свои силы и свою сущность на службе прогресса и специализации. А тем временем идеал совершенства и конечный пункт усилий для него воплощен в той самой величественной позе аристократа, и достижение этого идеала займет наверняка немало времени.
