Свой улов рыбаки продавали ростовщикам и оптовым торговцам за бесценок, поэтому вырученных денег часто не хватало на покупку самого необходимого. Мало того, установленные оптовыми торговцами и без того низкие цены потом еще занижали. Кредит получали только владельцы сетей и лодок под заклад своего имущества, да и то ростовщики давали деньги очень неохотно, поскольку улов сократился.
А ведь все их благополучие зиждилось на тяжелом труде рыбаков. Но им это даже в голову не приходило. Жили они по пословице: «Пусть все идет прахом, лишь бы я цел остался!»
Ма Нан Эйн молила бога о возвращении мужа. Пароход тем временем повернул в приток Иравади и скрылся из вида.
Солнце уже опустилось к самому горизонту, а на всем обозримом водном пространстве не было ни лодки, ни сампана — ничего. «Через час солнце зайдет и сразу станет темно», — думала Ма Нан Эйн, содрогаясь при мысли, что и сегодня муж не вернется. Страшно подумать, что с ними будет! Чем она утром накормит детей? Чашки риса сейчас ни у кого не займешь. Всем так же тяжело, как и Ма Нан Эйн. Это была самая тяжелая пора в жизни рыбаков. Погруженная в свои печальные думы, Ма Нан Эйн вдруг услышала за спиной шаги. Оглянулась и увидела соседку Нгвей Сейн — она тоже была на сносях.
— Ну как? Ничего не видно? — спросила Нгвей Сейн. Она только что пришла с причала, где провела много времени в ожидании мужа.
— Нет, ничего. Твой тоже еще не вернулся?
— Третий день жду. Скоро родить, а у меня куркумы[5] нет, — жаловалась Нгвей Сейн.
Ма Нан Эйн тяжело вздохнула, подумав, что соседке ничуть не лучше, чем ей.
— Тебе ведь тоже скоро родить?
— Да уж девять месяцев ношу.
— Совсем скоро. Счастливая ты… У тебя работящий, заботливый. А мой… то карты, то вино. Хоть плачь. Рисинки в доме не найдешь. Придется хоть немного занять у тебя, если мой не вернется.
Ма Нан Эйн готова была расплакаться, она даже не знала, что ответить соседке, а та продолжала:
— И детей у тебя не так много. Как подумаю, что скоро еще один рот появится, страшно становится. Каждый год рожаю. Сколько ни работай, все равно не хватит!
— У тебя четверо, у меня — трое, не такая уж большая разница, — ответила Ма Нан Эйн, продолжая смотреть на реку.
— У тебя хоть две дочери, а девочка — помощница в доме. Вместе с тобой может сеть починить. — Нгвей Сейн не умолкала ни на минуту, но Ма Нан Эйн слушала ее рассеянно — она заметила вдалеке пока еще неясные очертания лодки. — В прошлом году мы ездили в Няундоун. Китаец, хозяин харчевни, где торгуют лапшой, обещал купить у нас двух сыновей.
— Что?! Что это ты говоришь? — Ма Нан Эйн испуганно повернулась к Нгвей Сейн. Как может мать продать родных детей?! От волнения у нее сильно забилось сердце.
Но Нгвей говорила об этом, как о самом обычном деле.
— Это было как раз перед летним сезоном. Мы узнали, что китаец хочет купить двух детей, и пошли к нему.
— Продавать детей?
— Ну да, Нга Тоу и Кхвей Пу. Получили бы за них двести джа[6], но ничего не получилось.
«Боже, боже, — думала про себя Ма Нан Эйн. — Торговать детьми, словно курами или поросятами».
— Чем же все кончилось? — Ма Нан Эйн даже забыла о лодке, которую увидела вдалеке.
— Ничем, — как ни в чем не бывало ответила Нгвей Сейн, не испытывая ни ужаса, ни стыда. — Если бы мы продали детей, то смогли бы купить новую сеть. Но хозяин харчевни сказал, что ему нужны дети помоложе. Мы предложили дочку, он отказался, — девочки ему не нужны.
Ма Нан Эйн в себя не могла прийти, поражаясь жестокости Нгвей Сейн и ее мужа.
— Ты не любишь своих детей?
— Люблю.
— Тебе их не жаль?
— Очень жаль. Но что делать, если есть нечего? А там их будут кормить.
Пожалуй, соседка права. И нечего ее обвинять в жестокости. Она хочет, чтобы дети ее были сыты. А у рыбаков все зависит от улова. Хороший улов — они сыты, плохой — голодают. Чему могут научиться дети, живя в такой нужде? Разве что читать извещения о смерти и о рождении.
Может быть, Нгвей Сейн и права, но сама она ни за что не отдала бы детей, как бы тяжело ей ни приходилось.
— Посмотри, кажется, лодка! — сказала Нгвей Сейн.
— Похоже — кто-то из нашей деревни! — Женщины не отрывали от лодки взгляда.
Солнце клонилось к закату. Его последние лучи тонули в воде, сверкая, как чистое золото.
Женщины молчали, каждая молила, чтобы в лодке оказался ее муж.
— Пусть это будет Чи Ньоу, — взывала к богу Ма Нан Эйн.
— Пусть это будет Та Маун, — просила Нгвей Сейн.
Лодка быстро плыла в сторону деревни. Гребец энергично работал веслами.
— Это Чи Ньоу, — сказала Нгвей Сейн.
— Да, это он, — обрадовалась Ма Нан Эйн.
— Может, он что-нибудь о моем знает? — упавшим голосом произнесла Нгвей Сейн.
— Конечно, может, даже муж что-то передал для тебя, пойдем. — Ма Нан Эйн было жаль соседку.
— Неси корзину! И девчонку с собой приведи! — крикнул Чи Ньоу. Но взгляд Ма Нан Эйн был прикован к лодке. Там лежала севрюга и штук десять крупных окуней. — Ты что, не слышишь? Зови девчонку да неси корзину!
— Нгвей Сейн, подожди, пока я сбегаю домой.
Вскоре она вернулась вместе с дочерью Мья Йин.
— Окуней сложи в корзину, а севрюгу я сам понесу.
