В-третьих, чтобы человек распоряжался плодами науки верно, конфессии обещали содействовать установлению всеобщего мира на планете, мирному урегулированию всех возможных конфликтов, просвещению народов и концу любой дискриминации. Они обязались проповедовать идеи ненасилия и любви, осуждать гнев и безрассудство.
«Интересно, — думал Иоанн, — а делить между собой народы, которые собрались “просвещать”, они будут как — по жребию или на основании честной конкуренции? И кто будет определять, какие плоды науки являются злом, уж не они ли, наследники мучителей, инквизиторов и детоубийц? Столько милых пожеланий, но их животная ненависть друг к другу и к настоящему просвещению, которое не оставит от них и следа, никуда не делась — Израиль, кстати, даже не объявил прекращение огня на время Конгресса, а Тегеран не прекратит спонсировать ХАМАС-2, пока я не смогу убедить Лондон и Вашингтон поддержать революцию…»
Последние дни он почти не выходил из гостиницы — его личная миссия в Египте была выполнена, необходимые консультации он провёл в первые же три дня, рапорт об угрозе «Исламского возрождения» уже был надиктован и ожидал презентации в кабинете на Уайтхолл-стрит. Он мог позволить себе запереться в номере, которую, к его недовольству, убирали целых два раза в день, и писать.
Теперь его рукопись называлась «КОНСТИТУЦИЯ МОРАЛИ» и состояла из двадцати тысяч слов. В них последовательно излагались нравственные принципы, которые, согласно автору, являлись неотъемлемыми частями нашей цивилизации и на которые ей необходимо было опираться в будущем. Скелет текста уже был готов, но над ним предстояло ещё много работать. На данный момент рукопись состояла из семи частей:
1. О святости человеческой жизни.
2. О правах личности.
3. О любви к ближним.
4. О рациональном познании.
5. О вере в Бога-спасителя.
6. О защите демократии.
7. О вере в светлое будущее.
Иоанн размышлял, стоит ли добавить части, посвящённые критике религиозных и некоторых других общественных институтов, например армии. Религией он за последние дни был сыт по горло, а вот так называемая «военная этика», исходя из которой люди могут беспрепятственно убивать друг друга за клочок земли и любое злодеяние оправдывать «приказом командования», вызывала у него смешанные чувства. Не написать об этом — бесчестно; с другой стороны, такие параграфы сразу превратят текст в провокацию, а этого Иоанн хотел меньше всего.
Этим утром он отправил черновик вице-канцлеру Политической академии Аббертона, его старому наставнику, профессору Бишопу. «Посмотрим, что скажет старик, — подумал Иоанн, — наверняка скажет, что это утопия, замечательное размышление без какого-либо практического применения…. Что политики столетиями клянутся на Библии, а что толку?.. Но не будет ли опасен безудержный прогресс, не пришла ли пора нам остановиться и оглянуться, посмотреть на то, что осталось за спиной… Беда либеральных демократий — в том, что они слишком мягки к своим врагам, слишком пугливы и легко поддаются на уговоры, слишком быстро предают самих себя… Этический кодекс для государственных деятелей в глобальном мире — это не блажь, а жизненная необходимость… Чтобы управлять обществом, они обязаны уважать свободу слова, забыть термин “нация” и конфликты решать переговорами, а не военными мускулами, на которые тратят столько денег, что можно накормить всех голодающих мира… Это всё так просто, всё так очевидно и витает в воздухе, вот только никто почему-то этого не говорит, они все боятся что их осудят, назовут фашистами или хуже… Но если мы не будем проявлять жёсткость сейчас, если мы не будем защищать завоевания прогресса и наши главные ценности, нашу веру — не показную, с церковной мишурой, а глубоко внутреннюю, согревающую нас в самые трудные моменты жизни, — к власти придут настоящие фашисты… Исламисты, националисты… опасность есть, она никуда не ушла, и “Возрождение” это только подтверждает… Нужно показать отцу, обязательно показать ему, но это я сделаю лично, когда вернусь…»
Иоанн не собирался публиковать «Конституцию» в Сети и устраивать публичное обсуждение; он решил, что этот этический кодекс должен стать для Европейского союза ориентиром во внешней и внутренней политике. «Сначала для Евросоюза, а потом для всего мира…»
Это была идея, ради которой стоило жить. Жить, вопреки тому, что погибла Мэри.
По ночам, когда его будили крики протестовавших против Конгресса демонстрантов, Иоанн возвращался к своим «воспоминаниям». Он прекратил пока писать о Таиланде, о диктаторе Нгау, о военной операции и об интригах в представительстве Евросоюза. С новой страницы он начал писать о Мэри — он старался запечатлеть её во всех подробностях, такой, какой помнил. Он с болью чувствовал, что его страсть уходит и превращается в тихую грусть: она становилась лишь смутной рыжеволосой улыбкой из прошлого, а не осязаемой, дышащей и желанной женщиной. Она оставляла его в покое, но он возвращался к ней каждую ночь. Новую часть его книги открывали слова: «То была с ней наша бесконечная весна…»
