— Старое здание, но не хочется тут всё переделывать под электронику; знаете ли, в ключах и замках есть свой шарм, уверен, как англичанин вы меня понимаете.
— Безусловно, — согласился Иоанн. — Безусловно!
За прошедшие годы аэропорт в Берне не изменился — здания отремонтировали, водрузили на крыши солнечные батареи и покрыли светоотражающими стёклами, но они так и остались недомерками, не выше трёх этажей. Семиэтажная диспетчерская вышка казалась на их фоне Гулливером среди лилипутов.
После дождя выглянуло солнце, отражаясь в лужах посадочной полосы; с гор опускался туман, обволакивая и погружая в альпийский транс. Стоя на верхней ступеньке трапа, Иоанн замер на какую-то секунду, и пассажиры за его спиной недовольно закряхтели.
Его ждал старый, потрёпанный «мерседес», возле которого стоял человек в бейсболке с надписью «Школа-интернат Смайли» и держал в руках табличку: «Иоанн Н. Касидроу». «Старый Смайли так и не удосужился обновить автопарк», — усмехнулся Иоанн, садясь на заднее сиденье машины — обитое потрескавшейся от времени коричневой кожей и без удобного подголовника. Стекло чистое, но без регулятора прозрачности — эту функцию в модели десятилетней давности выполняла обыкновенная шторка. По тому, как водитель вёл машину, Иоанн понял, что она не оборудована автопилотом.
«Как будто вернулся на пятнадцать лет назад», — благостно подумал Иоанн, глядя в окно. Леса, всполошённые ветром, петляющие автотрассы, поля и монолиты окружённых дымкой гор, бело-серая небесная мантия, уходящая вдаль, куда по свободной дороге неслась машина. Здесь ничего не изменилось, здесь всё осталось как раньше. В самом центре Европы, на распутье между Францией, Германией и Италией, энергичных и вечно спорящих, вечно молодых — Швейцария оставалась неколебима, спокойна и мягка, как снег в предгорьях.
Приглашение на тридцатилетнюю годовщину основания школы с трудом добралось до адресата. Электронный секретарь модели «Фукуро-Z» — новое приобретение Иоанна, недешёвый, но необычайно полезный в делах искусственный интеллект, справляющийся с прямолинейными организационными задачами лучше любого человека (разве что с заваркой чая наблюдались проблемы), — счёл, зная загруженность хозяина в работе над «Конституцией», что тот поехать не сможет, и даже составил текст письма с извинениям для м-ра Смайли.
Но, на беду виртуального ассистента, Иоанну позвонил Стивен и спросил, не желает ли «серый кардинал европейской политики и современный Марло» увидеться с ним в Швейцарии с 15 по 19 мая, на торжествах в школе-интернате, где они оба похоронили лучшие годы своей юности. Или, может быть, «господин Касидроу столь поглощён спасением мира от бюджетного дефицита», что и в этом году проигнорирует своего «американского» друга?
Чарльзу Касидроу исполнилось семьдесят семь, и теперь он жил в Фарнборо, ухаживая за своей умирающей женой, матерью Иоанна, жизнь которой поддерживали еженедельные переливания крови и нанотерапия широкого спектра, убивающая постоянно возникающие раковые клетки. Он посоветовал сыну включить в список консультативного совета «Конституции» Смайли и не приглашать того в Брюссель или Лондон, а самому прибыть в его швейцарские владения.
— Старики это ценят, — улыбался отец, глядя сквозь очки и поворачивая голову немного вправо, прикрывая миниатюрный слуховой аппарат. — Когда мы работали над «новыми школами», то прислушивались к предложениям Смайли. Он умный человек, кстати, его пример вдохновил нас создать Аббертон, и Европейский совет нас поддержал потому, что дети многих влиятельных людей учились у него вместе с тобой… Так что езжай, если не случится войны. Лишним не будет.
Иоанн уехал, оставив на помощников перепроверку соответствия части «О защите демократии» со Второй редакцией Лиссабонского соглашения и конституциями стран — членов Евросоюза. Разбор юридических тонкостей его утомлял: когда он замысливал свои «Семь заповедей» (так их прозвали в кулуарах Брюсселя), он и не представлял, какой титанический объём работы придётся проделать, чтобы ввести нравственную оценку в правовое русло. Официально документ, работа над которым по мере приближения слушаний в начале следующего года давалась всё сложнее и сложнее, назывался «Положение о нравственных ориентирах в истории Европейского союза», но чаще о нём говорили как о «Конституции сердца» Европы.
Эти слова придавали Иоанну сил каждую ночь, когда он, устав от работы в офисе, приезжал домой, но не ложился спать, а переносился в иную реальность, в свою «Бесконечную весну». Кажется, этой книге не было конца, и она оставляла Иоанну всего два-три часа на сон, но он продолжал её писать, порой возвращаясь к началу — «посвящается Мэри».
