«Ведь там наверняка были люди… люди, которых он всю жизнь защищал… И они пришли помолиться… Так он сам стал террористом? Ведь всё предельно просто, правда? Либо ты на стороне добра, либо на стороне зла. Я ведь виделся с ним и ничего такого не заметил, неужели он свихнулся за столь короткое время? Или уже тогда тайно вынашивал этот план? Да, он был в тяжёлой депрессии, но люди и церковь… Он мог совершить тихий суицид дома, зачем ему понадобилось идти туда и взрывать себя в церкви?.. Кто виноват? Он сам — или те, кто его довёл?.. Или он сам себя довёл? Или ему нужно было оказать медицинскую помощь?.. А его друзья? Ты, Ёширо, куда ты смотрел? Слава богу, у него не вышло, его схватили, а если… Нет. Не надо поспешно судить. Сперва надо его увидеть и спросить его…»
Они подъехали к участку. Ёширо остался в машине, а Алессандро зашёл внутрь и предъявил id-карту. Его провели в комнату для свиданий с заключёнными. Он сел перед толстым бронированным стеклом, вскоре с другой стороны показался Каллум.
Его привели в наручниках — осунувшегося, бледного, в серой робе, с зачёсанными назад волосами. Он сел на стул перед стеклом и натянуто улыбнулся. Полицейский отошёл к дверям.
— Ну, как я выгляжу? — спросил, продолжая улыбаться, Каллум.
— Херово, — ответил Алессандро.
— Спасибо, что приехал. Мне нужно было поговорить с тобой, именно с тобой… Они тут разрешают пользоваться Сетью под наблюдением, но ты знаешь, у меня боязнь, и я могу только лично…
— Мы же вместе воевали, — сказал Алессандро. — О чём разговор.
— Вот именно, — закивал Каллум. — Вот именно поэтому я и хотел поговорить с тобой, с одним тобой… Они хорошие ребята, все они хорошие ребята, но никто из них меня не поймёт… Вот, посмотри, — он показал на полицейского позади себя. Высокий и широкоплечий, с выпирающим животом и сединой в усах, тот стоял, скрестив руки и опираясь спиной о стену. На поясе болталась дубинка-электрошокер. Он смотрел куда-то вверх, словно считая секунды, когда уже можно будет прервать эту встречу и уехать домой, к полноватой жене и детям, возвращающимся из школы и клянчащим деньги на новые чипы. — Он хороший парень, он любит своих детей, любит свою страну, любит свою работу и делает её хорошо… Когда Гитлер бомбил Глазго, он и такие, как он, помогали вытаскивать раненых из-под завалов, таскали воду, шли на заводы и записывались в добровольцы… Но он ведь не поймёт, — усмехнулся Каллум, и его глаза заблестели, — никогда не поймёт нас с тобой, зачем мы из нашей тепличной жизни отправились куда-то в страны, которые он даже не сможет найти на карте и прочесть их названия вслух… в земли каких-то варваров, воевать за каких-то туземцев… он скажет, мол, это в них ноет имперский менталитет… Ха… Ты смог бы объяснить ему, за что мы дрались в Таиланде? Разве за свой дом, за своих детей?.. За своих собственных детей, Сандро? Ведь за них и он бы туда полетел, и он бы пошёл в атаку за своих… Разве поймёт он нас?..
— Каллум, — сказал Алессандро, — зачем ты это сделал?
Тот замолчал.
— Я всё уже рассказал, — ответил он. — Я купил эту взрывчатку у одного парня с окраин, он продавал по дешёвке… И… помнишь церквушку недалеко от моего дома? Я тебе её показывал.
— Это её ты хотел взорвать?
— Нет, нет! — замотал он головой. — Я её очень любил… И её решили закрыть. Уже давно решили её закрыть, я узнал от священника, что там хотят сделать какой-то культурный центр, и проповеди можно будет читать лишь в установленные часы, а в остальное время — вход по билетам… представляешь, вход в церковь по билетам за деньги? Где электрические свечки загораются от опущенных в прорезь мелких монеток?
— И поэтому ты решил её взорвать? — спросил Алессандро. — А люди, Каллум…
— Там не было людей! — перебил его Каллум. — Там никогда не бывает людей, Сандро, а священника я бы попросил выйти… Это всё равно была бы уже не та церковь, это уже не был бы дом Божий, так лучше бы всё это взорвать к чертям, но не дать опозорить…
— Не думал, что ты так религиозен.
— Нет, я не религиозен, Сандро, и я не верю в Бога, но, знаешь… я просто не могу сидеть сложа руки и ничего не делать, мне так противно всё, что происходит… Мир просто стал… таким… гадким, что ли… Запад, восток, всё одно, всё тут смешалось, и я не могу понять… Это был бы правильный конец для меня, просто правильный поступок…
— Тебя посадят?
— Ну, я теперь считаюсь особо опасным террористом, — сказал Каллум. — Наверное, так и есть. Наверное, я сошёл с ума, и меня надо держать взаперти… Но я правда не могу. Я не стал сопротивляться задержанию, я не хотел убивать тех парней, я никого не хотел убивать, но я больше не могу, Сандро… Я просто больше не мог терпеть…
Скоро их время истекло, и Каллума увели. Он улыбнулся напоследок и попросил передать привет Громиле и остальным. Просил не думать о нём плохо. Ёширо отвёз Алессандро в аэропорт, и тот улетел обратно первым же рейсом. Спустя неделю был суд — Каллума признали психически вменяемым и осудили на двадцать лет тюрьмы.
