Через несколько дней последовал взрыв, не менее оглушительный: "Рабочий" перепечатал интервью, данное профессором Чьюзом-младшим журналистам в коммунистической столице."
- Меня спрашивают, возможен ли все-таки этот чудовищный процесс, - сказал профессор Чьюз-младший, - это нелепое "дело о похищенной юности"?
Самый этот вопрос показывает, какая пропасть разделяет наши социальные системы. Что бы вы ни слышали, что бы вы ни знали о нашей стране, вам все-таки кажется невероятным, что ученого, средь бела дня, в столице крупнейшего государства, гордящегося своей цивилизацией, могут обвинять в том, что правильно названо в письме ваших ученых колдовством. А для меня, родившегося и прожившего много лет в этой стране, понятно другое: в нашей стране уже нельзя обойтись без таких процессов, наш социальный строй не может без них существовать. Вы помните, как в течение нескольких лет весь мир защищал двух никому неведомых людей. Невиновность их была очевидна, и все-таки наши правители посадили их на электрический стул. Подумайте о том, что наши судьи не засудили Дарвина только потому, что он не мог попасться им в лапы, но они сделали это посмертно в лице одного из его последователей. Они даже не подозревают, что человека оскорбляет родство не с обезьяной, а с ними, господами судьями. Нет, такие процессы у нас неизбежны: большой обман проходится подпирать малыми обманами.
Вас, может быть, удивит то, что очередное мошенничество со старой "юной девой" я называю мелким обманом. Конечно, само по себе оно не так уж мелко, но сравните его с тем грандиозным мошенничеством, благодаря которому безобразная старуха-плутократия, кривляясь и кокетничая, в течение многих десятилетий выдает себя за прекрасную юную деву-демократию! А в ней демократии столько же, сколько юности в старой мошеннице, выступающей сейчас на суде. В этом смысле предстоящий процесс приобретает, мне кажется, символическое значение".
Что тут произошло! "Изменник, величайший преступник всех времен и народов" - других названий для Чьюза-младшего у газет не нашлось. Они так набросились на сына, что даже на некоторое время забыли об отце.
Редактор "Рабочего" Рэдчелл был вызван в Комиссию по расследованию антивеликанской деятельности. Его спасла только депутатская неприкосновенность: он был членом парламента.
В такой атмосфере начался сенсационный судебный процесс. Наплыв зрителей был так велик, что из сравнительно небольшого зала, где обычно рассматривались гражданские иски, суд сразу же был перенесен в крупнейший зал столицы.
Каждое утро Чьюз, под охраной группы вооруженных студентов - членов "Союза защиты Чьюза", подъезжал к зданию суда. Он протискивался сквозь узкий проход, оставленный между двумя рядами юпитеров и киноаппаратов.
В тот же день на страницах газет, на экранах кино и телевизоров появлялись многочисленные снимки: "Чьюз выходит из автомобиля", "Чьюз разговаривает со своей охраной", "Чьюз идет к зданию суда", "Чьюз хмурится", "Чьюз чихнул".
По этому же коридору под темной вуалью проходила "двадцатилетняя старуха" - и опять весь мир видел? "Эльга Оллис выходит из автомобиля", "Эльга Оллис идет в суд", "Эльга Оллис страдает под вуалью"... Какое прекрасное время для газетчиков! Они упивались, они разрывались на части, они сходили с ума!..
Процесс грозил затянуться надолго: свидетели насчитывались сотнями.
Первые три дня были посвящены выяснению картины событий, развернувшихся перед домом Чьюза. Двести с лишним свидетельниц - "юных дев" единодушно опровергали заявление Чьюза о том, что он не выходил из своего кабинета. Все они видели его на подоконнике рядом с этим ужасным аппаратом. Блеск направленных на них лучей был ярче солнца. Многие свидетельницы ощущали даже ожоги. Особенно выразительно рассказывала об этом прелестная Дороти Эрландо. Она провисела на решетке несколько минут и спаслась от постарения только благодаря героизму Эльги Оллис, которая прикрыла ее своим телом.
- Зато как поплатилась несчастная Эльга! - патетически воскликнула Эрландо.
И весь зал перевел глаза с прекрасной "юной девы" на древнюю старуху, в которой никак нельзя было узнать миловидную Эльгу, столь хорошо знакомую публике по многочисленным фотографиям.
О версии с медным тазом Чьюз молчал. Если это и было правдой, то все-таки носило слишком уж неправдоподобный характер, чтобы говорить об этом на суде, да еще без всяких доказательств. Адвокат Ношевский даже считал, что это только повредило бы делу. Он, правда, узнал о самоубийстве Уиппля, но в тайну его проникнуть не мог. Ношевский избрал другой способ защиты.
Он объяснил суду, что прожектор настолько велик, что ни перенести его, ни поместить на подоконнике просто невозможно. Окна же лаборатории выходят не на улицу, а в сад. Ношевский приглашал суд выехать на место, чтобы убедиться в этом.
Адвокат истицы Джон Грэпс возразил, что у профессора Чьюза могли быть аппараты меньшего размера, которые теперь скрыты или даже уничтожены. Судья согласился с ним и от выезда на место отказался.
