– Да, милая, ты права. Ты же знаешь, как это все происходит. Так что не волнуйся, дорогая, выступай с концертами, а к концу недели, я уверен, у нас будет окончательный ответ.
– Хорошо. – Хлое больше нечего было сказать.
– Да, и еще: Роберт Осборн посвятил тебе заметку в сегодняшнем «Репортере», он пишет, что ты главная претендентка на роль Миранды. Я просто подумал, что ты должна это знать.
– Спасибо, Джаспер, звони, дорогой. – Взволнованная Хлоя повесила трубку.
Пандора была увлечена беседой с иллюзионистом, который с большим успехом выступал в эти дни в отеле.
– Ты ведь не знакома с Великим Джеральдо? – спросила она Хлою, в глазах у нее уже вспыхнул внезапный интерес.
С европейской галантностью Великий Джеральдо склонил голову, обнажая черные корни крашеных волос.
– Enchante, madame.[12]
– Извините меня, я отлучусь на минутку, куплю газеты. – Великий Джеральдо опять отвесил галантный европейский поклон, а Хлоя, обходя лоснящиеся загорелые тела, прошла в прохладный вестибюль отеля.
Она и вправду лидировала в колонке сплетен в «Голливуд репортер»:
Хлоя осталась довольна. Это уже была не просто реклама. У нее ведь не было даже агента по связям с прессой. Вполне возможно, что все написанное правда.
Хлоя начала напевать, спокойная и уверенная в себе. Нервное напряжение спало, и ее даже удивило, что гастроли стали казаться ей приятными.
Она выглядела ослепительно, стоя на сцене в серебристом кружевном платье. В лучах прожекторов искрились крошечные искусственные бриллиантики, рассыпанные по платью, и ее лицо, казалось, было озарено этим сиянием. Зал был полон. Публика любила ее, и аплодисменты сопровождали каждую песню.
В задней кабинке, подогреваемый непривычным для него виски, Кэлвин молча наблюдал за Хлоей.
Сука. Откуда в ней такая уверенность? Как смеет она щеголять в таком платье, в таком легком шелке, что проступают очертания груди и задницы! Английская сучка, она сполна заплатит за это. Кэлвин глотнул виски, почувствовав, как обжигает горло незнакомый привкус. Он злобно уставился на Хлою; она спустилась в зал, исполняя свою знаменитую песню «Каждый должен любить», грациозно двигаясь между столиками; сидевшие за ними туристы пытались дотянуться до нее, коснуться ее красоты. Она пожимала их руки, тепло отвечала на взгляды, словно делилась со зрителями своей радостью.
Потаскуха. Кэлвин сжал губы, рука нащупала в кармане нож. Пальцы начинали зудеть от нестерпимого желания искромсать лицо этой сучки. Кэлвин застонал. Он почувствовал возбуждение. Почему это происходит именно сейчас? Если он так сильно ненавидит эту женщину, почему же его тело предает его?
Он попробовал отвлечься, переключив свое внимание на лица сидящих в зале, но глаза неотрывно следовали за искрящейся фигурой Хлои, которая в луче прожектора по-кошачьи мягко двигалась между столиками.
– Займись-ка парнем в кабинке, – прошептал Джейк Уолкер своему партнеру Хэнку Джиллису.
Внешне неприметный, сотрудник службы безопасности, проработавший в казино пятнадцать лет и десять лет до этого в полиции, Джейк гордился своей интуицией. Но Хэнк его не слушал. Джейк подтолкнул его еще раз.
– Шшш! – прошипел Хэнк. Как зачарованный следил он за движениями Хлои. Может, ему повезет, и она дотронется и до него. О, Боже! – Заткнись, Джейк, я влюблен, – сказал он.
Хлоя приближалась. Она остановилась у столика, за которым сидели восторженные японцы. «Каждый должен любить», – пела она, пожимая руки молоденькой японке, которая зарделась от восторга.
У Кэлвина перехватило дыхание. Его план был блестящим. Кабинка находилась рядом с выходом. Одно быстрое движение – и не успеет еще кровь хлынуть из ее горла, как он скроется, растворившись в толпе посетителей казино. Была полночь, суббота, и казино было забито до отказа. Он легко мог бы смешаться с толпой. Кэлвина тошнило от его рыжего парика и роговых очков, но он избавится от них позже.
Хлоя была все ближе. Подойдет ли она к нему? Да, конечно, подойдет. Прошлым вечером он высидел оба ее концерта. Она всегда доходила до последнего ряда. Время почти истекало. Нож горел в его кармане. Руки стали влажными, и ему пришлось вытирать их красной льняной скатертью. Красной – цвета крови, которая скоро зальет это серебристое платье. Кэлвин чувствовал, как нарастает возбуждение, – уже давно он не испытывал ничего подобного. Он застонал. Ему нужна была пауза.
