Ему хотелось прожить год в полном одиночестве – где-нибудь в Швейцарских Альпах, в обществе монахов и сенбернаров. Диккенс решил уехать в Австралию, убежать от себя, но бежать было некуда. Он жалел нищих и опустившихся людей, встречавшихся ему на каждом шагу, весь этот несчастный оборванный сброд, с которым он часто вступал в беседу, и при этом совершенно не понимал собственную жену, играющую с ним в молчанку. Почему она так угрюма и чем напугана? Почему не перемолвится с ним хоть словечком? А если она и говорила ему что-то, то лишь затем, чтобы обидеть. Кажется, Диккенс начинал уже презирать себя за это.
В поезде по дороге в Дувр он прочитал рассказ капитана китобойного судна о том, что зимой в Заполярье наступают такие дни, когда дрейфующие льдины наползают друг на друга, превращаясь в сплошную замерзшую массу, и беда, если корабль оказывается зажатым меж такими льдами. Он не может двигаться дальше, а лед сжимает его со всех сторон все сильнее и сильнее, и каждый с замиранием сердца понимает, что вот сейчас из досок по каплям выдавливается смола, и они начинают трещать и ломаться, и даже слышно, как стонет и хрустит истязаемое дерево, и ничего не остается делать, как ждать в страхе и думать: а вдруг корабль будет раздавлен и тогда все умрут. Эта картина могла бы послужить описанием его собственной жизни.
– Знаешь, Уилки, нет на свете другой такой супружеской пары, которая бы настолько не подходила друг другу! – Диккенс говорил, пытаясь перекричать толпу на Монмартре, куда они вышли прогуляться вечером и натолкнулись на показательный бой двух турок. Один был огромен и покрыт жуткими шрамами, а второй – маленький, юркий и удивительно цепкий. – Это просто невозможно… – Диккенс замолк на секунду, подбирая слова. – Никакой нежной привязанности или интереса друг в друге, никакого сочувствия или сентиментальности. – Он говорил таким тоном, словно речь шла не о семье, а о выгребной яме.
Коллинз растерялся. Скорее всего, не следует потворствовать подобным настроениям друга, чтобы потом не оказаться виноватым. Но не сказать ничего тоже нехорошо и не по-дружески. К счастью, Уилки не успел решить, как себя вести, потому что Диккенс снова заговорил, сокрушенно качая головой. Давненько Уилки не видел его в подобном состоянии.
– Она глубоко несчастна, да и я тоже. Кэтрин – единственный человек на свете, с которым я совершенно не могу ладить. Я знаю, что у меня масса недостатков… – Он снова замотал головой, будто столкнувшись с неразрешимой задачей. – Например, – твердо продолжил он, пытаясь распутать этот узел, – моя склонность к фантазированию. Но я могу быть терпеливым и заботливым, и я справился бы и не допустил подобного положения вещей, если б я только мог…
Уилки опять не знал, что ответить, но Диккенс и не ждал ответа. Ему надо было выговориться. Он говорил, становясь все мрачнее и одновременно укрепляясь в своей правоте. Он сказал, что Кэтрин никогда не была особенно заботливой матерью и ей недостает ласковости. Между тем турок со шрамами уложил соперника на лопатки, и толпа восторженно завопила. А потом, под всеобщий смех и улюлюканье, победитель плюнул в лицо своего соплеменника.
После того вечера Диккенс больше не возвращался к семейной теме. Это потом, когда все закончится печально, Диккенс будет говорить об этом без остановки. Сейчас же он станет работать как заводной, посещать бесконечное количество мероприятий, все меньше уделяя времени сну и все больше – прогулкам. Как-то вечером он отправился с Уилки в «Ковент-Гарден» на «Ромео и Джульетту». Реалистичность и одновременно таинственность этой истории, ее поэтичность, какое-то необыкновенное освещение и все эти люди вокруг, этот восторг, когда одна великолепная декорация сменяла другую, привели Диккенса в такое благостное состояние духа, что, когда они вышли на улицу под дождь, было ощущение, будто они свалились с райского облака и летят прямиком вниз, в этот крикливый, убогий и грязный мир, источавший миазмы одной лишь ненависти.
Чтобы хоть немного замедлить это падение и еще полетать над землей, Диккенс заговорил о новой любительской постановке в Тэвисток-хаус, где актерами обычно становились члены его семьи, слуги и друзья. Деньги, вырученные от продажи билетов, Диккенс пускал на какое-нибудь очередное достойное начинание, и, к чести сказать, его рождественские спектакли становились все более популярными среди лондонцев.
– Время идет, Уилки, а я до сих пор не знаю, что ставить.
Они шли по грязной улочке в сторону дома, отрекомендованного Уилки как «самое прекрасное по части чувственных наслаждений». И тут Коллинз вдруг соединил в уме все эти романтические смерти, разыгранные на сцене, со страстным интересом Диккенса к экспедиции Франклина. Вывод напрашивался сам собой.
