Начали искать другого наставника для Матинны. Несколько человек попробовали, но были выдворены прочь. Однажды губернаторской чете испортил настроение на целый день некий Джозеф Пинквид. Он приехал на грохочущей бричке, имевшей вместо сиденья плетеный стул, привязанный к этому весьма странному транспортному средству старыми веревками. На сиденье, вернее – на стуле, самым неимоверным образом удерживался Джозеф Пинквид. Он был толст, имел пышные рыжие бакенбарды и был обут в резиновые веллингтоны, которые казались ему велики на несколько размеров. Он покинул губернаторский дом после первых же занятий. Когда претендент взбирался на бричку, огромный веллингтоновский сапог слетел с его ноги, Пинквид ухватился за спинку стула, чтобы не упасть, и тот отвязался от транспортного средства. Когда старый стул с новым наставником тяжело грохнулись на землю, из пухлого ранца грубой кожи выкатилась серебряная тарелка с гербом Франклинов.
Потом был Карл Грольц, музыкант из Вены, чей педагогический талант сводился лишь к урокам игры на альте. Затем приехал луддит Питер Хэй, чье мышление «по Оуэну» и бесконечное жонглирование именами Сен-Симона и Фурье наводили на мысль, что интеллектуальные способности у него были нулевые. Все эти люди появлялись и быстро исчезали. На них и не стоило бы тратить эмоции, если б не тот факт, что проект леди Джейн уже воспринимался вандименским обществом если не с презрением, то по крайней мере с сарказмом. А миссис Лорд распускала слухи, будто леди Джейн просто хочет сделать из Матинны что-то вроде пажа.
– Это надо же, – возмущалась леди Джейн, сетуя мужу. – Они решили, что Матинна для нас не ребенок, а гибралтарская обезьянка, которую мы взяли, чтобы потешить свое самолюбие.
Отчаявшись найти что-то приличное тут на острове, леди Джейн через свою знакомую из Нового Южного Уэльса[1655] выписала для Матинны наставника из Сиднея, который и прибыл сюда жарким мартовским утром, двумя месяцами позднее. Мистер Фрэнсис Лазаретто. Ростом под метр девяносто, костлявый и длинный. Худое лицо его обрамляла копна белых волос, жестких, словно щетина малярной кисти. Мистер Лазаретто был одет в пальто, которое когда-то и можно было бы назвать щегольским, но теперь имевшее затрапезный вид, как и сам хозяин, – к тому же в некоторых местах проглядывали заплатки из потертой фланели. Этот человек похоронного вида был настолько удручающ, что после первой же беседы с ним сэр Джон не выдержал и попросил принести себе стакан бренди – событие из ряда вон выходящее, и вовсе не из-за того, что время было утреннее.
– Бог мой, я бы даже не нанял его работать своей надгробной плитой, – вздохнул сэр Джон, опрокинув стакан одним махом.
Но леди Джейн напомнила ему, что на затерянном острове, где не бывает листопада, потому что деревья тут линяют посредством сбрасывания коры, где расхаживают птицы размером больше человеческого, на острове, в этой выгребной яме, где им препоручено совершить чудо парфюмерного преображения, – следовало бы довольствоваться той толикой хорошего, которая им сейчас предлагается.
– Если рука горшечника, вылепливающего для нас чашу, сорвалась и помяла глину, придется пить из кривой чаши, сохраняя при этом достоинство.
Не обремененная собственными детьми, леди Джейн выстроила целый свод неопровержимых правил о том, как следует воспитывать чужих детей. Фрэнсис Лазаретто, чему она была очень рада, стал для нее своего рода зеркалом, в котором отражалась она сама – во всей твердости своих взглядов, только с точностью да наоборот. А его угрюмый вид, как ей стало теперь понятно, был просто маской, за которой скрывалась столь неожиданная и страстная убежденность в собственной правоте.
Фрэнсис Лазаретто был несостоявшимся актером пантомимы, но флер гениальности и абсурда, присущий этому жанру, прилип к нему, словно пыльца. Он даже взял на себя смелость вступить в педагогический спор с леди Джейн, когда, схватив с полки томик Руссо «Эмиль, или О воспитании» и размахивая им перед носом хозяйки, заявил, что с такими идеями леди Джейн воспитает девушку совершенно неприспособленной к современному миру. Что ж, как бывший актер пользоваться реквизитом он умел мастерски.
Затем Лазаретто выкатил самый сильный аргумент в пользу современного образования, аргумент, который был похлеще размахивания хорошими книгами:
– Наше государство считает, что следует проводить определенное разграничение между мужчиной и женщиной. Последнюю надобно воспитывать в послушании, в то время как вы предлагаете абсурд – чтобы женщина стала как мужчина и полагалась на себя.
И хотя леди Джейн не была согласна с подобным разграничением, спорящий с ней Фрэнсис Лазаретто еще больше вырос в ее глазах. То, что в другом воспринималось бы как одержимость, в этом человеке просто завораживало.
– Но, мистер Лазаретто, вы не можете не согласиться, что на девяносто процентов мы такие, какие есть, только благодаря образованию и воспитанию.
