Пошла вторая неделя занятий. Лазаретто сидел в классе с заплаканными глазами. Сидел и тупо смотрел на серые тучи. Казалось, это дитя понимало его, когда он рассказал ей о своей боли. И вообще эта девочка обладала отзывчивой душой, слушая про его жизнь, про женщин, которых он встречал на своем пути, и про то, что ничто на свете не имело смысла. И тогда Матинна показала ему танец. «Так танцуют ехидны», – сказала она, прибавив пару слов на родом языке.
Наступила третья неделя. Облака рассеялись, настроение Лазаретто заметно улучшилось, он снова вспомнил, что надо бы вернуться к склонению латинских существительных и проспрягать греческие глаголы, но было уже поздно. Матинна прониклась симпатией к своему наставнику, а тот, в свою очередь, выбросил из головы всякие мысли об учебе. Как-то леди Джейн вошла в класс и увидела, что они играют с какаду, гоняя по полу орех: Лазаретто с Матинной работали мысками ног, а какаду «отфутболивал» орех клювом.
– Мистер Лазаретто – не мистер Лазаретто, – объявила через два месяца Матинна. – Он – Иисус Христос, и его послали к нам, чтобы…
– Что ты сказала?
– Он – Спаситель, мадам, – ответила девочка. Рассуждения о Боге из уст Лазаретто показались ей самыми необычными и увлекательными из всего того, что она уже слышала.
– Он Спаситель. Он сказал, что мы многого не видим. Не видим, как по ночам над Хобартом летают змеи, а днем под нашими ногами копошатся летучие мыши. И он сказал, что Бога я не могу познать, так же как не могут его познать белые люди, но к следующему Рождеству все переменится, мисс.
Так стало ясно, что никакой Лазаретто не наставник, не считая того, что однажды он все же преподавал искусство танца. Он был просто актер, и никаких иных талантов у него не было. Что он умел? Распевать частушки, подыгрывая себе на ручной гармонике. Да, еще он ловко сбивал палками кегли. Этой игре под названием «Тетушка Салли» он и обучил Матинну.
Но леди Джейн отказывалась признавать, что провал с образованием ниспровергал ее собственную теорию. Напротив, вся эта история только подтверждала ее правоту. Было очевидно, что к семи годам у Матинны успели закрепиться некоторые черты характера, поэтому следовало оборвать все ниточки, ведущие к самому моменту ее рождения. Только так можно было добиться положительных перемен. И леди Джейн объявила мужу, что теперь совершенно необходимо создать особый мир, окружить девочку прекрасным. Ребенок должен дышать воздухом цивилизации, а не болотными испарениями.
Вовремя подоспел проект глиптотеки. Леди Джейн прикупила в долине Кенгуру, на северо-востоке от Хобарта, несколько сотен акров земли. Именно там она и собиралась возвести храм искусств, чтобы возродить к жизни эту унылую колонию. Она поделилась своими мыслями с сэром Джоном: это место, где будет возведен храм искусств, станет полезным для изучения естественной истории и продемонстрирует всем, что искусство в самом классическом его выражении, представленное гипсовыми репродукциями из Парижа в количестве двадцати четырех экспонатов, способно преобразить душу, преисполненную примитивных страстей, в новое качество, имя которому – просвещенный разум. Это было хорошим оправданием для леди Джейн, что не все еще потеряно с воспитанием Матинны, и одновременно позволяло осуществить новый проект.
Между тем Матинна, это скромное и милое создание, продолжала увиливать от уроков, заключив с Лазаретто молчаливый уговор, который вполне устраивал обоих: утро они посвящали играм, а потом она была предоставлена сама себе. Как-то пополудни сэр Джон и Монтегю отправились в парк, чтобы подышать свежим воздухом и обсудить проблемы с построением новой верфи. И вдруг сэр Джон увидел девочку-аборигенку в красном платье.
Когда Матинна появилась у них в доме, ее задарили нарядами всевозможных покроев и расцветок, но девочка любила только красный цвет, и особенно это красное платье леди Джейн из ее собственного детства. Его преподнесли Матинне на годовщину ее проживания в семье Франклинов. Тончайший шелк, короткий рукав, украшенный пуговицами, черный бархатный пояс с бантом, завышенная талия – этот свободный покрой вошел в моду после Французской революции, когда отвергались все аристократические, декадентские изыски.
Она была далеко – в самом конце главной аллеи: играла со своим попугаем, прыская на него воду из фонтана. Смешно переваливаясь и растопырив крылья, попугай топтался на бордюре, покачиваясь, словно старый пьяница. Птица ходила вразвалочку, а девочка танцевала свой странный танец, и временами казалось, что она парит в воздухе. Подойдя ближе, сэр Джон смог расслышать, что Матинна поет песню на своем диковинном языке, и это звучало как заклинание.
