Фрэнсис Лазаретто привез с собой фальшивое рекомендательное письмо от ректора колледжа Магдалины, достоверно свидетельствующее о том, что два года он провел в Оксфорде, изучая классические дисциплины. На самом же деле его образование сводилось к четырем годам зубрежки и бесконечным побоям в Йоркширской школе-пансионе весьма сомнительного достоинства. Поэтому он считал, что если чего и достиг, то лишь благодаря собственным усилиям. И соответственно, уж никак он не мог согласиться с тем, что сейчас сказала леди Джейн. Да и какой состоявшийся человек согласился бы с этим? Да, но какой состоявшийся человек, стремящийся завоевать расположение вышестоящей персоны, станет спорить больше, чем это необходимо для поддержания своей независимости и чувства собственного достоинства? Поэтому его ответом было:
– Совершенно верно, мадам.
Осознав, что посредством этого спора он достаточно выстроил свое реноме, Фрэнсис Лазаретто поставил на место томик Руссо и задвинул на задний план собственное мнение. Он сослался на Фому Аквинского, в поддержку аргументов леди Джейн и сокрушив собственные, цитатой великого богослова о том, что все люди рождаются чистыми как кусок пергамента, на котором ничего не написано.
– Вот именно, – воскликнула леди Джейн, польщенная тем, что даже такие великие умы на ее стороне. – Разница между дикарем и цивилизацией определяется умением усмирять самые низменные инстинкты. И я намерена доказать, что путь к цивилизованности лежит через просвещение.
Сэр Джон, в свою очередь, не испытывал особого энтузиазма по отношению к персоне Лазаретто, считая его замашки «мичманскими». Но леди Джейн была уверена, что тот просто завидует. Ведь сам-то он не был способен вести такие возвышенные споры.
– На этом острове-тюрьме нам повезло заполучить человека, понимающего всю серьезность и насущность нашего эксперимента, – ответствовала леди Джейн, пока лакей-каторжанин поджигал сушеный коровий навоз, заложенный в напольную каминную решетку, – иначе от комаров не было отбоя. Кроме того, леди Джейн раздражало, что ее муж седеет и лысеет. Его седина походила на паутину и была отвратительна хотя бы уж тем, что напоминала ей о собственной приближающейся старости. Не секрет, что для женщины пребывание в старом теле сродни тюремной клетке. Остатки волос сэр Джон напомаживал черным бриолином, и в жаркие дни он стекал на лоб грязными темными струйками.
– Поэтому не будем гневить Бога, – холодно закончила разговор леди Джейн.
Что до Лазаретто, преображение девочки-дикарки в человека стало для него делом собственной судьбы, до сего дня безрадостной. Ведь он был вынужден покинуть страну, когда лавочник дал на него ложные показания, обвинив в краже. Но отныне жизнь его была связана с делом благородным, с преподаванием всевозможных наук и основ христианства – так что поначалу он отнесся к своим обязанностям с искренним рвением. Он составил учебный план по изучению латыни, греческого языка, риторики и каждый день старательно корпел над Библией. В соответствии с самыми последними достижениями человеческой мысли акцент был сделан на грамотности, а все прочие фривольности, такие как чтение художественных книг, были отметены. Вскоре из Сиднея была доставлена обширная подборка книг по «моральной грамматике», по которым и предполагалось отточить внутренний облик Матинны.
Вслух леди Джейн высказала свое одобрение программы Лазаретто, но в глубине души она была шокирована, когда тот представил ей толстую тетрадь в мягкой обложке, где все было досконально расписано. На левой странице в столбик были распределены на каждый день все предметы, время для молитв, была и графа для отметок. На правой же странице предполагалось делать записи об успехах Матинны, причем Лазаретто сказал, что не допустит ни малейшего отклонения от программы и абсолютно уверен в успехе.
– На ее месте я бы сломался, – заметил сэр Джон, но, увидев строго поджатые губы супруги, поспешно прибавил:
– Я имел в виду, что любой ребенок – это все же «табула раза»[1656], а не поеденная молью толстенная тетрадь.
Комната, выделенная под класс, выходила окнами на бухту. Окна были большими, чтобы не ломать ребенку зрение. Но они сильно отвлекали Фрэнсиса Лазаретто. Сегодня на улице светило солнце и сверкала вода. А Лазаретто был склонен к перепадам настроения, вызванным погодой. В теплые и ясные дни он впадал в эйфорию, в пасмурные же – становился меланхоличен. Когда он прибыл в губернаторский дом, было тепло и солнечно, но теперь он приступил к осуществлению эксперимента леди Джейн, и погода испортилась. За окном хмуро серели горы, накрытые шапками снега.
Солнце перестало играть на воде, вода стала походить на гофрированное олово, и Фрэнсис Лазаретто вдруг понял, что у него ни к чему не лежит душа. Все бессмысленно. Бессмысленно и бесцельно, как вся его жизнь.
